Сколько было парапланерных травм: 1
Налет до травмы: 350 часов
Налет после травмы: 100 часов

Травма получена в Бире при посадке в чеки между антенным хребтом и штатной посадкой. Не заметила провод, отвернула в стенку чека.

Открытый перелом таранной кости, с полным вывихом голеностопного сустава.

Оборудование: Niviuk Klimber 3p, подвеска advance lightness 3.

С — Как ты оценивала своё состояние перед травмой? Насколько стабильно ты себя чувствовала? Возможно, были какие-то события в жизни, которые, ты считаешь, могли повлиять на твоё общее состояние, психологическое здоровье, что в итоге могло привести к этой травме, являлось предпосылкой?

К — Чувствовала я себя довольно странно. Был какой-то сложный жизненный период, но мне сложно ясно это сформулировать.

Я была очень влётанная на тот момент. Я всё время летала, просто непрерывно летала. У меня уже было ощущение, что я задолбалась летать, если честно. Я уже хотела вернуться домой и чем-то спокойно заняться. Потому что сколько можно, эти бесконечные путешествия, от этого устаёшь очень сильно. Я ещё работала, естественно. Получается, я путешествовала, летала и работала.

С — Какой у тебя был перерыв перед этой поездкой, до этого — предыдущий выезд?

К — Перерыва не было никакого. Я поехала в июле в Италию. Из Италии у меня был прямой рейс в Казахстан. Из Казахстана я поехала в Турцию. И из Турции я собиралась ехать домой, потому что я устала и понимала, что устала. Но мне очень сильно хотелось в Бир. Я не планировала ехать в Бир этой осенью, я планировала ехать домой, но почему-то поехала. Я только прилетела в Москву и сразу в Бир.

Я себя чувствовала так, как будто моя жизнь куда-то несётся на какой-то огромной скорости, а я вообще уже этим не управляю, и мне как-то надо остановиться, только я не знаю, что сделать. Ну, такой способ остановиться. Не самый приятный.

С — Можешь восстановить хронологию того дня — что происходило непосредственно перед травмой? Какое было твоё состояние? Условия по воздуху, твои чувства? И как ты считаешь, какие ещё моменты могли повлиять на эту травму?

К — Я летала маршалом у Орешкина. У нас была большая группа. Поскольку я до этого маршалом не летала, у меня не было каких-то особых обязанностей: просто держаться с группой, дальше по ситуации. Это было легко и не требовало особой концентрации.
Первый день мы благополучно отлетали. Это был мой второй лётный день, погода была отличная, много потоков, практически везде подъем, очень легко летелось.

С — Сколько длился полёт?

К — Не очень долгий, часа три. Мы слетали куда-то в сторону Драмсалы, недалеко. И потом, наверное, полетели на 360. Стандартный маршрут, я не была уставшая. Мне казалось, что такой бомбический день. Я была как-то очень уверена в себе. Мне это вообще не свойственно: я обычно всегда в себе сомневаюсь, боюсь, перестраховываюсь. А тут — я не знаю, что это со мной было. Была прямо уверенность, что типа пофиг вообще. И обстановка это всячески подтверждала.

С — Ты упала недалеко от штатной посадки?

К — Да. Мы долетели с группой, группа полетела на посадку. Дальше я летела одна, у меня никакой ответственности ни перед кем не было, я занималась своими задачами. У меня была задача: полетать по антенному хребту. Раньше я летала, как все, до антенны и обратно, а мне хотелось немного изучить это место. И поскольку казалось, что в тот день такая бомбическая погода, я думаю: «Хороший вариант — это попробовать». И я полетела на антенный хребет, уже одна. Доложилась по рации, что лечу туда, все уже были на земле.

Я прилетела, набралась и полетела немножко вперёд, за антенну, просто посмотреть, что дают, разведать — я туда не летала. Обратно я вернулась, у меня была высота 1700, и я не нашла набор. Но я не очень-то усердно искала. Я проверила в тех местах, где я очевидно ожидала бы его встретить, и подумала, что 1700, наверное, мне хватит. Мне казалось, что я лечу по ветру к посадке, у меня вроде D-шка, всё хорошо, и я решила, что, наверное, долечу. То есть решила, что до последнего искать термик тут не буду. И поэтому просто полетела садиться.

И вот пока я летела — я не знаю, что у меня было с головой, потому что я же знаю про Бир, я знаю про провода, я всегда очень перестраховываюсь. А тут я такая: «Да ладно, я сяду, разберёмся». И мне очень хотелось дотянуть до посадки, мне было неохота идти — что тоже, я бы сказала, нетипично. По крайней мере, до этой травмы я довольно спокойно относилась к пешим прогулкам, а тут почему-то решила тянуть до последнего.

Да, я видела, что внизу широкие чеки, и я такая: «А, я сяду». Как-то неожиданно кончилась высота. До посадки было уже очень близко, и я надеялась, что меня поддержит, но меня вместо этого слило. Я подумала: «Ну окей, широкие чеки, садимся». Земля оказалась близко несколько быстрее, чем я ожидала, но это было ещё всё в пределах нормы.

С — Подожди, прежде чем мы перейдём непосредственно к травме, сразу вопрос. Ты сказала, что хотела полетать по антенному хребту. Потом не нашла поток и особо не искала, полетела на посадку, думая, что тебе хватит 1700. Вопрос такой: а ты изучала раньше антенный хребет, например, на основании треков других людей, или расспрашивала, как другие летают по нему? Какая безопасная высота ухода с антенны для того, чтобы гарантированно долететь до Бирской посадки? Такой анализ ты проводила? Потому что 1700 — это очень низкая высота для ухода с антенного хребта.

К — Может быть, я что-то перепутала, но мне помнится, что мне всегда говорили, что надо 1800. И это говорили мне ещё с прошлым крылом, которое B. И поэтому я, видимо, так высокомерно подумала: у меня же теперь не B-шка. Это ошибка, безусловно, я тут не спорю вообще.

С — И в приборы точку посадки ты не ставила? То есть расчётный глайд и высоту прибытия прибор тебе не считал до посадки?

К — Слушай, во-первых, не ставила. Во-вторых, я не думаю, что XCTrack настолько точен. Я бы тут больше ориентировалась на привычные цифры. Я знала, что надо 1800. Но почему я решила, что 1700 сойдёт, — не знаю. Я в принципе тоже думала: а что, садятся же между посадкой и антенной, ну сяду. Мне это не казалось чем-то особенным.

С — Тут вопрос: почему ты не дождалась следующего потока, не набрала?

К — Может, боялась, что я его не найду, и тогда мне придётся вообще непонятно где под антенным садиться, а между антенным и посадкой хотя бы точно есть хорошие чеки. А под антеннами я не знаю, где садиться. Надо было съездить на байке и посмотреть посадки, но я этого не сделала. (Примечание: посадки прямо под антенным хребтом – есть.)

С — Хорошо, вернёмся тогда к обстоятельствам травмы. Ты сказала, что земля очень быстро приближалась, нерасчётно быстро.

К — Да, оказалась ближе, чем хотелось бы.

С — Ты учитывала, что летишь в сторону подъёма рельефа, когда летишь к посадке?

К — Да.

С — Ну ладно. В общем, ты говорила, были достаточно широкие чеки.

К — Да, чеки были широкие.

С — Поняла, что не долетаешь до штатной посадки, решила приземляться на них. Теперь давай перейдём к самой травме, к самому тяжёлому для тебя. Расскажи, как это произошло, какие решения ты принимала уже в последний момент перед посадкой? И все остальные обстоятельства.

К — Угу. Чеки были широкие. Я всё ещё не чувствовала, что косячу, что что-то идёт не так, у меня всё ещё не было особенного беспокойства. Я такая: «Окей, не долетели. Жалко, но заходим на чек». И ладно. И когда уже сам заход делала, у меня появилось ощущение, что не так всё гладко, как мне казалось. Там с одной стороны кусты, с другой что-то ещё, и я уже начала спрашивать себя: «А где же тут твой воображаемый проспект?» Выглядело уже не столь лазурно, но ничего критичного все ещё не было. Я себя чуть-чуть поругала, но в целом нормально садимся. Управляем крылом, выстраиваем глиссаду, все ок.

И уже на финальной глиссаде — это было уже реально низко, вот он чек, я на него сажусь, уже всё, — и я вижу провод перед собой. Дальше я затрудняюсь… На самом деле есть вопросы к этому решению, почему оно было именно такое. Это, наверное, сложно объяснить. Но я повернула — резко отвернула от провода, отвернула в сторону чека.

Наверное, надо было отвернуть в другую сторону. Там точно что-то было. Но это что-то — возможно, какие-то деревья, в которые я могла бы просто влететь без всяких последствий. Стенка чека точно хуже, чем деревья. Но почему-то деревья я осознавала как препятствие. А в стенку чека я, видимо, собиралась как-то не впилиться.

Ну и ещё момент: это все доли секунды. Бывает иногда, когда что-то такое особенное происходит, что время замедляется и ты успеваешь очень много всего сделать. Вот в тот момент точно такого не было. Всё произошло очень быстро, я вообще ничего не успела понять и осознать, и как будто бы оно даже чуть ли не ускорилось. Я помню, что лечу ногами вот в эту стенку, и мне в тот момент даже кажется, что это чуть ли не нормально. Понятно, что она выглядит как зелёный склон, но я вроде знаю, что чек — это каменная стена. То есть какая-то несостыковка в мозгах: в тот момент, когда я в неё летела, я не осознавала, что лечу в каменную стену. Мне, наверное, казалось, что я сейчас впилюсь в склон. А это в моей жизни сто раз было и ничем не заканчивалось. Я выставила вперёд обе ноги, как это обычно делают перед тем, как впилиться в склон.

Ну и всё, и дальше я лежу, у меня болит нога. Когда я упала, у меня первая мысль была: пока я не отъехала, пока в сознании, отправить точку. Я тут же сказала по рации, что упала. Мне тут же ответили, что меня приняли. И главное, что мне сейчас надо сделать, это отправить точку. Понятно, что меня в любом случае будут искать, но сколько времени это займет. Точка – это было самое главное, на чём я была сфокусирована. Я это сделала, увидела, что моё сообщение ушло. И дальше я такая: «Всё, фух».

И я решила, что я просто ничего не буду делать, я буду лежать и ждать. На ногу я даже смотреть не буду и даже двигать ею не буду, вообще ничего не буду делать. Просто потому что я недалеко от посадки, люди приедут скоро, просто не нужно.

Пришли индусы, что-то они там сильно бегали, переживали. Но это я потом поняла, что у меня, оказывается, была рассечена бровь и всё лицо в крови. Они из-за этого переживали, пытались дать мне какие-то тряпки, чтобы я вытерла кровь. Честно, меня это мало беспокоило тогда.

И приехали действительно очень быстро. Меня сразу укололи обезболивающим и сделали перевозку. Боль, конечно, не прошла. Ну, это ладно.

С — Возвращаясь непосредственно к обстоятельствам перед травмой: ты рассказываешь так, как будто у тебя не было времени осмотреть посадочную площадку перед тем, как ты заходила на посадку. То есть ты не сделала над ней ни одного оборота?

К — Нет. Нет, я садилась вообще, как сказать, на долёте. То, чего категорически нельзя делать в Индии. Я не знаю, это какое-то повреждение мозга. Почему я не осмотрела площадку заранее, на подлёте — не могу объяснить.

С — Хорошо, второй момент. Ты сказала, что отвернула от провода — рефлекторно, скорее всего?

К — Да.

С — То есть это не было осознанно. Ты не пыталась в последний момент сорвать крыло? То есть, садилась на скорости?

К — Да. Просто не было времени осознать.

С — А какое время было между отворотом от провода и моментом входа в рельеф?

К — Слушай, я могу ошибаться, но мне кажется, что это были доли секунды.

С — А провод был на какой высоте?

К — Да низко это было. Возможно, мне было вообще выгоднее просто сорвать перед проводом. Это было низко, близко, это было уже вот. Почему я не подумала о том, чтобы сорвать перед проводом, я не знаю. Это была одна из возможных опций.

С — Как ты сама считаешь, какие были причины твоего ЛП, которое привело к травме?

К — Я на самом деле не знаю, что сказать, потому что если разбирать простые поступки, то понятно: причина — не надо в Бире садиться на долёте. Но главная, первая причина — меня там не должно было быть. А во-вторых, если уже я там оказалась, то я должна была быть там с достаточным запасом высоты, чтобы долго покружить над этими чеками, рассмотреть всё дерьмо, которое мне там может встретиться, точно придумать заход с запасом ото всего, чтобы не было вот этого: «Ой, что за неожиданные деревья?» Всего этого не было сделано. Но ответа на вопрос, почему это не было сделано, у меня нет. Я же не какой-то оголтелый пилот, который с шашкой наголо. Я не понимаю — какое-то помутнение рассудка.

С — Хорошо. Ты упала, тебе достаточно быстро укололи обезбол, оказали первую помощь, эвакуировали в больницу. Расскажи, что происходило дальше — больница, операция, реабилитация, где это всё проходило? Была ли страховая, как работала страховая компания?

К — Про операцию. Поскольку у меня перелом открытый, мне операцию сделали очень быстро. Я упала днём, операцию мне сделали уже ночью в тот же день. И до операции — в Индии вообще не жалеют обезбола, всё, что ты хочешь, в любых количествах. Но, честно говоря, чем меня ни кололи, нога болела. Разницы вообще не было. Понятно, что боль бывает разная. Например, когда мне делали рентген, он мне её как-то повернул — я думала, меня сейчас вырубит просто. Это боль, которую невозможно выносить. А когда ты просто лежишь и она в покое, и ты ещё естественно обколотый, — эту боль ты можешь терпеть, но она всё время есть. Всё время есть.

И я помню: после операции первое, что я подумала, когда проснулась после наркоза, — ничего себе, у меня нога не болит! Это было такое удивительное ощущение. И потом я на неё посмотрела, и она была прямая. Потому что до этого она торчала просто в другую сторону. Это довольно жутковато выглядело. А тут я смотрю: если с ней ничего не делать — не болит и прямая.

С — Тебе сделали гипс или сразу поставили аппарат Илизарова?

К — Мне сразу поставили аппарат. Гипса у меня не было вообще. Были вот эти железки в ноге, дырки в ноге. У меня был большой шов, тоже страшный. За аппаратом я как-то особо специально не ухаживала, хотя знаю, что там есть какие-то штуки. Что-то мазала, но очень минимально. На самом деле у меня всё зарастало хорошо, шов зарос великолепно, в этом плане всё хорошо.

Просто когда открытый перелом, все очень переживают за инфекцию. И единственное — как раз в контексте того, что может быть инфекция, — несмотря на то, что меня очень быстро привезли, несмотря на всё это, было принято решение удалить артерию. И врач сказал, что это важно, потому что риск инфекции настолько страшный, что даже потеря артерии лучше, чем какая-то вероятность инфекции. Ну и соответственно, мне всё зашили, удалили артерию, всё быстро зарастало.

С — Как долго ты провела в больнице?

К — В Индии… Мне кажется, две недели.

И да, ещё ты спрашивал про страховку. У меня была страховка СОГАЗ, которую мне оформляла Оля Брякотнина. Страховка отработала отлично. В feed to fly мне указали очень жёсткие условия транспортировки — только в лежачем положении. И страховая полностью выполнила эти условия. Мне была вызвана из Бира до аэропорта скорая помощь. То есть это не какое-то такси, а реальная машина скорой помощи. По правилам, нужен был сопровождающий, и нашелся человек, который со мной летел, спасибо ему! И соответственно, в самолёте у меня был полностью выкуплен носилочный блок, и я лежала горизонтально весь полёт. Это всё оплатила страховая.

С — Хорошо. Как долго у тебя длилась реабилитация после травмы, когда ты вернулась назад в Россию?

К — Смотри, тут я бы сказала, что до реабилитации ещё далеко. Я вернулась назад в Россию с железкой на ноге. С железкой на ноге никакой реабилитации быть не может. Мне обещали снять железку через месяц. В итоге сняли через два с половиной, если не три, я уже забыла. Соответственно, до снятия железки ни о какой реабилитации речи нет, потому что железка всё фиксирует. До снятия железки ты шевелишь пальцами — это обязательно — и кладёшь ногу выше. Но это почти всё, что ты можешь делать с ногой. На неё нельзя наступать ни в коем случае, но об этом даже думать странно. С ней вообще ничего нельзя делать. Вместо ноги у тебя просто вот эта конструкция.

После того как сняли железо, сразу пошла к реабилитологу. До этого я с железками ходила на костылях, после этого, соответственно, без железок ходила на костылях. Мне ещё полтора месяца нельзя было нагружать ногу, то есть на неё нельзя было вставать.

Реабилитолог мне выдал ряд упражнений. Упражнение нужно было делать каждый час. Это звучит, конечно, довольно бредово, но мне кажется, что первые полгода я действительно делала его практически каждый час. Сейчас я не делаю это упражнение каждый час, но могу сказать, что делаю его до сих пор. И, скорее всего, буду делать всю оставшуюся жизнь.

Моя нога — я сейчас хожу, но функциональность очень сильно ограничена. И, скорее всего, это так и останется. Это серьёзная травма с серьёзными последствиями. Раньше я, на самом деле, не знала… Наверное, как-то по-другому себе это представляла. Я думала, что нога ломается, потом она срастается, и ты дальше просто ходишь как нормальный человек. Оказывается, может быть совсем не так. Ходить как нормальный человек я уже не буду никогда. И бегать не буду.

С — Ты продолжаешь летать?

К — Да.

С — Как быстро ты вернулась к полётам? Когда произошёл твой первый полёт после травмы? Что ты чувствовала в этом полёте? Был ли какой-то страх или ещё какие-то эмоции? И как вообще ты решилась продолжать летать?

К — Наверное… Я хотела сказать, что у меня не было вопросов, продолжать или нет. Но нет, наверное, всё-таки был. Я себе, конечно, задавала разные вопросы. И да, я поняла, что цена парапланеризма — это не то, что я себе представляла, она гораздо выше, эта цена. И поэтому, конечно, нужно было это пересмотреть. Но всё равно я как-то не нашла способа не летать.

С – Когда ты вернулась к полётам? Сколько был перерыв после травмы?

К – Давай попробуем посчитать. Травма была в октябре 24-го года. Всю зиму я точно лежала трупаком, я еле ходила: у меня десятиминутный маршрут до магазина длился 40 минут. Это то, что было зимой. Весной я всё ещё ходила на костылях, но уже хотя бы могла наступать на ногу, могла дойти до метро — с трудом, скажем так. Если близко идти, минут пять, то могла дойти до метро и куда-то поехать. Это было весной.

Знаешь, наверное, где-то тогда. Я ходила ещё совсем плохо. Но я просто подумала, что, чтобы летать в простых условиях, мне не очень нужна нога.

И поэтому, наверное, совсем первый полёт был весной — это был просто слёт с горки, просто чтобы мне вообще понять, что я это могу делать. Я понимала, что не буду делать этого, например, в сильный ветер или тем более в штиль. Но когда ветер нормальный, хороший, я могу поднять крыло почти что просто стоя. И могу сесть на протектор. У меня даже идеи не было садиться на ноги. Вот так я слетела. Я убедилась, что я это могу. Меня это, конечно, очень обрадовало. Но до нормальных полётов было далеко.

В начале лета, я уже летала на лебёдке в Кончинке.

С — Ты потом поехала в Дагестан?

К — Сначала я летала на лебёдке в Кончинке, да, я была рада. На лебёдке меня, конечно, затягивали идеально, плавно снимали, всё было супер. Но на посадке опять же я садилась на протектор — другой идеи даже не было. И в полёте мне было прекрасно, когда я летала на равнине.

Когда я поехала в Дагестан… На самом деле это было, конечно, ошибкой, мне не надо было туда ехать. Но я поехала. Поехала по двум причинам. Во-первых, поскольку я на тот момент не работала, у меня была возможность это сделать: как это так, ты тут сидишь, не работаешь, чего не поехать-то на соревнования. А во-вторых, я ещё в том году была в сборной, мне оплатили дорогу, и поэтому мне казалось супербредовой идеей: «А чего это я не поеду?»

И в Дагестане я всё ещё очень сильно хромала, у меня сильно болела нога, я не могла, естественно, ни бегать, ничего. На старте был сильный ветер. Я понимала, что в сильный ветер стартовать мне вообще не надо.

В общем, там мне было очень тяжело. Мне было страшно на старте, мне было страшно вообще всё время. В воздухе единственное, о чём я думала, — это как я буду садиться. Поскольку там рельеф, это не равнина, где ты можешь сесть где угодно. Я понимаю, что посадка на склон мне не подходит, что у меня очень ограниченные условия посадки, поскольку я сажусь на протектор. И поэтому про соревнования я вообще думать не могла. Я думала о том, как я буду садиться. Всё, больше я ни о чём не думала.

С — Хорошо, после Дагестана ты поехала ещё в Казахстан?

К — После Дагестана я поехала летать на Юцу. На Юцу и в Чегем. На Юце мне было намного легче, чем в Дагестане. А в Чегеме… Короче, тоже я не могу это объяснить. Получается, я повредилась на посадке, да? До этого у меня было очень много страха в полёте, но весь страх был связан с посадкой. А в Чегеме у меня появилась какая-то новая паничка: я не могу крутить рядом со склоном. Речь не о том, чтобы крутить в склон, — я прекрасно вижу, что мне хватает места, я понимаю, что поток нормальный, он не ложится, мне не надо херачить в рельеф. Я просто не могу себя заставить, и всё. Просто физически не могу.

С — Это была проблема только с кручением? Или просто появился какой-то страх полёта, как только условия переставали быть прямо суперкомфортными?

К — Нет, страха, я говорю, было много разного, и суперкомфортные условия, может, и никогда не были. Но это немножко разные вещи. Когда ты просто боишься — боишься и боишься, и что теперь? А когда ты всей логикой понимаешь, что можешь это закрутить, но просто физически не можешь этого сделать. Просто не можешь. Рука у тебя… Ты говоришь: «Тяни клеванту», — а она не тянет.

С — Как ты вышла из этой ситуации? Как дальше продолжала летать?

К — Слушай, честно, меня опять же очень поддержало то, что человек, с которым я летала, мне сказал: «Не парься, ладно, не можешь крутить, ну и что, набирай, как можешь, восьмёрками. Я вот тут вишу, тебя жду, вообще никуда не опаздываю». То есть: как-нибудь, как получится, вообще не переживай. И — не то чтобы я такая: «О, сразу всё стало хорошо, я стала нормально крутить», — нет. Но я уже была готова, честно говоря, просто лететь на посадку. А тут я хотя бы: «Ну ладно, окей, наберу восьмёрками».

И ещё момент, тоже про поддержку: на другой день, например, я вообще не хотела летать, потому что я так перестрессовала — думаю, опять весь этот ужас, зачем? А он мне говорит: «Слушай, а ты не лети никуда, ты просто поболтайся в лягушатнике. Не ставь себе вообще никаких задач, просто побудь в воздухе.» И мне это реально помогло.

Опять же, это не быстрый какой-то момент — не то чтобы я полчаса поболталась и сразу смогла крутить. Но я просто час поболталась вообще безо всяких задач, просто покрутила. Я прямо улетала от людей, чтобы не быть в толпе. Просто крутила где-то там в нигде, где нет ни склона, никаких вообще сложностей. И у меня градус стресса немножко упал, я поняла, что дальше надо двигаться очень поэтапно: если я вижу, что мне тяжело, то просто этого не делать.

И когда я летала в Казахстане, там уже были соревнования, я уже нормально соревновалась. Уже не было такого: «Мама, забери меня отсюда!». Мне было тяжело на старте, я всё ещё не могла крутить у склона. Но, во-первых, было чуть меньше паники. А во-вторых, всё-таки в Казахстане можно не крутить у склона: пошёл себе на равнину и крути. А когда я уже побольше полетала, стало лучше постепенно. На самом деле мне кажется, что этот страх в каком-то смысле есть до сих пор, просто он уже не такой лютый, просто его меньше.

С — Изменилось ли после травмы твоё отношение к тому, что считать приемлемым риском?

К — Это интересный вопрос. Изменилось ли моё отношение? С одной стороны, мне всегда казалось, что надо быть осторожной, что надо думать про обстоятельства, надо думать про посадки, надо всё планировать.
И поэтому, с рациональной точки зрения я не пойму, куда меняться. Но просто вот эта ситуация очень выбивается.

С — Хорошо. Скажи, что поменялось в твоих полётах — что было до травмы и что стало после, кроме того, что ты теперь по-другому выбираешь посадки из-за того, что тебе приходится садиться в основном на протектор, а не на ноги?

К — Сейчас я уже сажусь на ноги. Я ездила на курс 100 взлётов 100 посадок, после него стала садиться на ноги. Мне стало легче, я стала чувствовать себя более уверенно.

Но всё равно я бы не хотела садиться в каких-то сложных условиях, посадки я всё ещё выбираю для себя очень тщательно. Но это опять же не безопасность вообще, это просто продиктовано ногой. Потому что нога всё равно слабое место, нога не в порядке. Поэтому да, выбор посадки теперь другой.

С — Как ты оцениваешь своё состояние сейчас? Свои лётные навыки, может быть, некую полётную агрессивность? Изменились ли как-то твои амбиции?

К — Мои амбиции… Смотри, тут это не какие-то умозрительные изменения, а физические. Я всегда хотела летать биваки. А сейчас я их не летаю. Это не потому, что я пересмотрела своё отношение к безопасности, а потому что я всегда считала: если ты летаешь бивак, то будь готов ходить ножками, потому что ситуации бывают разные. А сейчас я физически не могу ходить ножками. Поэтому я не могу себе позволить нормальный бивак. Вот такие мои ограничения.

С — А в прошлом году ты уже летала в Бире, отлетала целый месяц. Расскажи, как это было — через год вернуться туда?

К — Знаешь, на самом деле я тоже летала с группой, поэтому… Это легче в том смысле, что ты занят группой и поэтому тебе про свои страхи, во-первых, думать некогда. Во-вторых, ещё один момент, который тоже легче: сама бы я хотела летать что-то более амбициозное. И мне бы либо пришлось как-то с собой договариваться, чтобы этого не делать, либо, может быть, я бы летала что-то более рискованное. А тут, поскольку с группой, такого выбора и не было: мы летали очень простые вещи.

С — Да. Теперь давай вернёмся ещё раз к более подробному анализу того, что предшествовало. Как ты себе определяла границу «безопасно» или «рискованно» до травмы? Это была какая-то осознанная оценка или больше интуитивные ощущения?

К — Слушай, в основном осознанная, в основном определяла. Но на самом деле — вот я как раз, когда рассказывала про травму, говорю: «Не пойму, как я там оказалась». Я вспомнила, что у меня всё-таки было тоже пара эпизодов, когда я делала странные вещи, которые не стоило бы делать. Типа я вроде договорилась с собой, что уже вот так, а потом раз — и я делаю что-то другое.

С — В связи с этим: насколько тебе важно было в тот момент доказать что-то себе, сообществу или какой-то, может быть, значимой для тебя фигуре — своими действиями? Ты говорила, что группа пошла на посадку, а ты ещё решила слетать на антенны, даже за антенны.

К — Честно говоря, это было. Да, это было.

С — Хорошо. Значит, этот момент присутствовал, то есть ты хотела прыгнуть выше головы, можно сказать?

К — Да, я хотела прыгнуть выше головы.

С — Насколько ты вообще доверяла ощущениям в тот день? И что ты сейчас думаешь про такое доверие ощущениям задним числом?

К — Слушай, про доверие ощущениям я думаю хорошо. Но да, что это был за такой нервический подъём тогда, я не знаю. У меня явно была эйфория. Ну, я не знаю, эйфория или нет — как сказать, возбуждённое какое-то состояние сознания. И я этого сама не заметила, это я уже постфактум анализирую. А оно точно было. Вот всё это «эгегей» — это прямо явное последствие возбуждённого состояния сознания.

С — Мог ли кто-то со стороны заметить это твоё возбуждённое состояние, как-то тебе указать на это, и повлияло бы это на тебя?

К — Повлияло бы.

С — Считаешь ли ты в этой связи важным, что если человек летает даже не в группе, а просто с друзьями, и друзья делают ему такое замечание, — нужно ли реально к этим моментам прислушиваться или доверять только своим ощущениям?

К — Смотри, я думаю, что это очень сильно зависит от того, кто друзья. Если это какие-то левые люди, с которыми ты первый раз
летаешь, — не буду слушать.

Если это люди, которые действительно тебя знают, и они тебе говорят, что что-то ты это… Мне кажется, что точно надо прислушиваться, потому что ты сам можешь ошибаться, и со стороны может быть виднее.

Я, например, люблю летать одна, но летать с другими людьми, которых ты хорошо знаешь, — это прямо на 100% повышает безопасность.

С — Хорошо. Про проживание периода после травмы. Был ли момент, когда тебе хотелось всё бросить, вообще летать? И что удержало?

К — Да. Удержало то, что для меня полёты — это очень важная часть жизни, я не могу её лишиться.

С — У тебя был вот этот кризис идентичности? Как изменится твоя жизнь, твои ценности, если из неё исчезнет парапланеризм?

К — Да, был кризис идентичности.

С — Ты не могла найти себя…

К — Я не могу просто перестать летать, потому что… Вот когда я говорю о себе — меня спрашивают: «Ты кто?» Я говорю: «Я Катя, пилот параплана». Да, это идентичность.

С — А ты не думала чем-то заменить полёты? Другими типами полётов? Ты же раньше летала на дельтаплане и ушла на параплан. Может быть, уйти на планер?

К — Я пробовала планер и поняла, что это вообще не то, что я хочу. Мне в полётах нравится другое, планер меня совсем не удовлетворяет.

С — Поддержка. Что было для тебя важно и поддерживало тебя в период после травмы, в период реабилитации? А что, может быть, наоборот, раздражало?

К — Поддержки было очень много! Это на самом деле было важно, очень важно. За мной тут же приехали, меня повезли в больничку. Друзья мне даже — вот когда мы уезжали в больничку — сунули с собой денег. Я про то, что мне бы это не пришло в голову в тот момент вообще. А они об этом подумали. Это очень круто. Со мной поехали в больницу, там решали все вопросы, меня поддерживали. Я помню, что всю дорогу, пока мы ехали до больнички, мы там ржали, шутки шутили. А что, рыдать теперь, блин? Как-то надо с этим справляться.

Что раздражало — я не знаю, такого не помню, чтобы что-то раздражало. Что было важно? Все было важно.
Мне постоянно звонили, писали, ко мне приезжали в больничку. Я ещё говорила: «Не приезжайте». Я же понимаю, что люди приехали летать, им летать хочется, а не по больничкам ездить. Но всё равно все приезжали, каждый день приезжали. И это на самом деле, конечно, было очень круто.

А ещё тоже важно было — меня друзья возили в кафешку завтракать. Понятно, что можно просто принести мне еды домой: принести еды, я её поем, и норм. Но это была огромная разница — что я могу посидеть в кафешке, потыкать пальцем в меню, сама что-то выбрать. Это была прямо такая радость! Потому что сама я не могла бы: они прямо приезжали за мной на такси, забирали меня, и мы ехали в кафешку. Было круто.

И потом, после Бира, когда ты возвращаешься домой… Мне, конечно, мама очень помогала, вообще очень. Но ты раз — и просто в вакууме. Вообще. Я живу в Нахабино, это Подмосковье, это далеко. Я сама никуда вообще не могу поехать, а чтобы кому-то ко мне приехать — это целый подвиг. Поэтому я, конечно, очень радовалась, когда ко мне кто-то приезжал. Когда ты в такой ограниченной подвижности, это на самом деле офигеть как важно.

С — И последний, наверное, вопрос. Что бы ты сейчас посоветовала пилоту, который переживает подобную травму — попав в неё только что, либо уже находясь в стадии реабилитации?

К — Уф. В стадии реабилитации… Что бы я посоветовала? В стадии реабилитации я бы посоветовала обязательно ходить к реабилитологу и действительно выполнять наставления. Иногда это очень тяжело, тяжело себя заставить, но это очень необходимо. Потому что вот, например, я: своё восстановление я оцениваю как очень плохое — в смысле, что у меня очень много ограничений после травмы. Но при этом на самом деле это хороший результат большой тяжёлой работы. И я понимаю, что если бы этой работы не было, если бы я ещё и забивала на реабилитацию, то я, возможно, была бы совсем уже выраженным инвалидом. Поэтому надо работать. Это прямо важно. Не думайте, что всё будет хорошо само.

С — А расскажи ещё историю, как ты после травмы, уехав в Дели, вдруг оказалась потом снова в Бире? При том, что тебя должна была везти скорая.

К — Это история про страховую и про согласование. Мне, я говорила, выписали, что я должна лететь только лёжа, что мне необходим носилочный блок. А у авиакомпаний такие правила, что когда ты летишь в носилочном блоке, тебе необходим сопровождающий. Это просто правила авиакомпании, ты их нарушить не можешь. Если у тебя сопровождающего нет — ты просто не летишь.

И мы очень долго со страховой и авиакомпанией выбирали даты. Либо не было дат у них, либо была какая-то дата, когда никто не летит из Бира. А одна я лететь не могу, без сопровождающего. Я с ними ругалась и так и сяк, но это совершенно бесполезно, ты ничего не можешь сделать. И всё это тянулось, а у меня приближалось время вылета — у меня же были какие-то билеты. И если я просто сдам свои билеты и доверюсь этому решению, что меня вывезет страховая, то что делать, если не найдётся вообще сопровождающий?

В итоге мы нашли какую-то дату, но это было уже совсем в последний момент. И я ожидала по этой дате согласование от страховой, но у меня прямо в этот день был автобус. И вот я сижу, жду от них сообщения. У меня в этот день автобус, и я понимаю: а если не получится, то что? Не могу же я просто так отменить свой рейс. Как я потом-то буду выбираться оттуда? Тем более, мы летели вчетвером, одна я точно не могу лететь. И я решила, что поеду, а там разберёмся.

Я села в автобус, меня друзья все провожали. Уже в автобусе я поняла, что это будет кошмар, что я не знаю вообще, как я буду лететь, потому что автобус достаточно комфортный, но мне уже там было страшно тяжело со своей ногой.

Мы выехали, и мне пришла эсэмэска от страховой, что они всё запрувили. И я сначала подумала: вот дерьмо, да как же так. И при этом я понимаю… Вот я сижу в автобусе и понимаю, что уже сейчас адище, а это ещё только начало. Мне ещё не знаю сколько ехать, а потом лететь, будет ещё хуже. И я думаю: а чего я в самом деле? Мне же надо просто сейчас выйти из автобуса — и вернуться в Бир. Ну я так и сделала.

Вопросы задавал Сергей Лазарев-Марченко, Август 2026.