Белова Евгения, начала летать в 2013 году в школе Free Fly Team в Подмосковье
Прошла СИВ и множество маршрутных курсов у разных инструкторов
Около 1100 часов налета, их них почти 400 часов на Zeno и Zeno2
Увлеклась соревнованиями в 2015 году и соревновалась в 17 странах от Непала до Колумбии, многочисленные подиумы среди женщин

Лучшие достижения:
2 место среди женщин на этапе Кубка мира в 2021 году
1 место среди женщин на Кубке России в 2022 году
Самый активный волонтер в ОФ СЛА, в 2024 году переизбрана Старшим вице-президентом по спорту
Являюсь основателем системы лицензирования в ОФ СЛА
Вывела федерацию на самоокупаемость, появился оплачиваемый персонал, в 7 раз увеличился бюджет федерального финансирования
Мастер спорта России по виду спорта «спорт сверхлегкой авиации»

Сколько было парапланерных травм: 1 тяжелая и несколько легких (2 сотрясения мозга, растяжение голеностопа, ушибы тела)
Налет до травмы: 1126 часов
Налет на момент интервью после травмы: около 20 часов
Дата получения травмы: 1 июля 2025 года
Травма получена на старте Мулебки, Дагестан при старте на Чемпионате России 2025 при взлете в сильный ветер с запутавшимися клевантами. В результате двойной перелом таза с разрывом тазового кольца и смещением отломков.
Оборудование: Ozone Zeno2, подвеска Ozone Submarine (1 скин с молнией)

Предпосылки

К: Мне хотелось начать даже не с самой травмы, а с потенциальных предпосылок. Как ты оцениваешь своё состояние перед травмой? Были ли события, которые могли на это повлиять? Насколько стабильно ты себя чувствовала — и перед этим, и тогда, в моменте?

Ж: Я раньше даже не думала, что общее состояние может как-то влиять на качество полётов и на травму. Но весь этот год после травмы я анализировала и считаю, что в моём случае действительно было влияние. Тогда в жизни случился серьёзный провал. Я бы не сказала, что события были очевидно плохие — не как когда кто-то умер из близких, — но для меня очень сильно провальные, хоть и не лежащие на поверхности.

Той весной я была у психиатра со всякими своими переживаниями. Мне поставили диагноз «тревожное расстройство» и выписали антидепрессанты. Сейчас есть такой метод: делают энцефалограмму, как-то сравнивают её с другими энцефалограммами, и так, плюс наблюдение психиатра, ставят диагноз. Мне кажется, это достаточно серьёзная штука. Вот так началась весна: март, апрель — и ровно до травмы я эти антидепрессанты принимала.

К: Я уточню: то есть на момент травмы ты пила антидепрессанты? Это была часть курса?

Ж: Да, они были выписаны на длительное время, от полугода, и прошло три месяца.

К: А ты чувствовала динамику, когда стала их пить?

Ж: Мне казалось, что стало лучше, но у меня были очень большие сложности со сном. Как раз появилась собака, и мне надо было каждое утро вставать в семь часов, а она вставала всё раньше и раньше — в какой-то момент это превратилось в шесть или даже пять утра. Ложиться рано у меня не получается по многим причинам, включая то, что муж приходит вечером довольно поздно, и я поздно ложусь. Получалось, я каждый день не высыпалась, жила в каком-то полусне. Пыталась досыпать днём, но дневной сон — тоже такая себе история, тем более не на каждый день. Я жила как под нависающей тёмной тучей — я бы так это назвала.

К: Конкретно на соревнованиях ты высыпалась?

Ж: Мне кажется, да — собаки на соревнованиях не было. Не досыпала, безусловно, но не так глобально, как дома.

Конкретно в те дни я ни с кем не ругалась, созванивалась с мужем, пыталась пораньше ложиться. Я даже помню вечер перед травмой: ложилась спать и думала — господи, вот завтра я точно приеду и высплюсь. Смотрела сообщения в мессенджере: в утро перед травмой я написала мужу, что мне снились кошмары.

Поэтому я считаю, что у меня травма больше психологическая, чем техническая. Хотя уверенность в технике помогла бы значительно.

Хронология

К: Давай попробуем восстановить хронологию того дня.

Ж: Выезды в Мулебки всегда были ранние — скорее всего, мы выезжали в 7:30. Я жила в Хоредже и пыталась есть самостоятельно. Что я ела в то утро, не помню. Может быть, ничего не ела и откладывала завтрак на приезд на гору — мне так удобнее по времени: я дома завтракаю в 10. Но в 10 можно поесть только на старте и только булочку. Так себе завтрак, и запить его невозможно, потому что перед полётом не хотелось бы пить много.

Дальше мы приехали на гору. Наша маршрутка приехала последней — я считаю, что с этого всё началось. Нервозность всегда связана с проблемой успеть. Задачу поставили очень быстро, потому что должно было раздуть. Я не успела ни собраться, ни задачу нормально посмотреть — мне надо было уже лететь. Для меня это прям большой фактор.

К: Ты ощущала это как давление?

Ж: Да! Я до сих пор настаиваю, что нельзя ставить задачи впритирку к брифингу, людям надо давать время. Если через 15 минут раздует, лучше вообще не лететь, чем куча травм из-за того, что люди нервничают. Но тем не менее мы каждый раз это повторяем — я и в этом году с этим столкнулась: ставят таски впритирку, люди не успевают собраться, и это давление.

Я приехала, и мы сразу пошли на брифинг — всех позвали. Хотя лучше бы сначала подготовить оборудование. А дальше, когда я готовилась… У меня была новая субмарина. Для меня новая и для меня неудобная. Я очень долго от неё отнекивалась, но муж настоял, чтобы я на ней летала, потому что она технологически новейшая.

К: Но ты же уже летала в ней?

Ж: Да, это был третий полёт. Мы её настраивали до вылета в Дагестан, после первого полёта я в ней вывешивалась — и каждый раз было что-то неудобно.

Вот эта моя идея «я сделаю всё на соревнованиях» — в корне неправильная. В этом году я, кстати, забыла заранее подготовить приборы: то, что были точки, — просто повезло, а время я не переставила. Это точно такая же ошибка, как не полетать на субмарине заранее, пусть даже на лебёдке. Мне кажется, я её, может быть, так боялась, что решила отложить как можно подольше.

К: Мы пытались восстановить хронологию. Ты сказала про соревновательное давление — что задачу поздно поставили.

Ж: Да, мне кажется, это прям фактор. Соревновательное давление ещё не началось — это давление по времени. Оно и вне соревнований бывает: когда договариваешься с кем-то вместе лететь, или когда сейчас фаза и надо срочно раскладываться. Фактор «не успеть» есть везде. Соревновательный вмешался позднее.

Дальше прям по шагам. Я надела подвеску, и пока надевала, жутко злилась, что не успеваю. До стартового цилиндра нам было близко, но это «близко» вообще ни о чём. Лично мне после старта надо в воздухе успокоиться: полетать хотя бы полчасика туда-сюда, понять, какой сегодня воздух, какой ветер, занять хорошую позицию, разобраться в задаче именно в воздухе. Это не история «вылетел и через пять минут взял стартовый цилиндр».

В тот день было довольно ветрено, на старте дуло, на мой взгляд, 7–8.

К: «Довольно ветрено», на мой взгляд, — это очень смягчающая формулировка.

Ж: Ну, фрифлай я бы не полетела ни при каких обстоятельствах. Но надо заметить, что у меня свои проблемы со стартом — и технические, и психологические. Технически я лебёдочный пилот и первый год очень мало наземила. Я катала тандемы, а тандемы отучают подбегать под параплан — такое интересное наблюдение, которое мне далось не сразу. Пилот тандема на лебёдке ни под какой параплан не подбегает — он не может, у него управление только клевантами. А подбегание — это прям большой плюс. И еще моя женская ошибка: я заведомо знаю, что крыло меня сильнее. Я считаю, что пилоту при недостатке силы нужно брать техничностью. А когда ни техничности, ни силы — случается вот такое.

То есть я признаю свой плохой навык старта. Он мне многократно аукался. Была травма на Юце, когда меня развернуло в склон, — растяжение голеностопной связки. После этого меня два раза выдёргивало задом. Количество предупреждений зашкаливает — то, что я их не услышала, собственно, мои проблемы. Я признаю: я виновата, за многие годы так и не удосужилась поехать куда-то и серьёзно заняться навыком старта.

Я полагала, что не может быть таких соревновательных условий, в которые я не вылечу. И до сих пор считаю: если есть возможность стартовать — с помощью, без помощи, — я улечу. Но технически мои навыки на низком уровне, и из-за этого есть очень большая психологическая проблема.

Есть люди, у которых что угодно получается: они сильно себя хвалят, а свои ошибки предпочитают вообще не замечать. Это не помогает им развиваться, но очень здорово поддерживает психологически. Если человек пять раз накосячил на старте, а потом взлетел — «я молодец, я взлетел». Такие люди психологически гораздо устойчивее тех, кто говорит: «Блин, я такой идиот, так плохо стартую» — и гнобит себя. Просто при разном взгляде на себя — такая серьёзная разница в психологической поддержке себя. Для меня это был прям инсайт этого года.

К: Это интересно. Но давай возвращаться к хронологии.

Ж: Я надела подвеску. В подвеске был балласт. Подвеска весит около 11 кг, плюс до 5 кг балласта — 16 кг и жарища. Не такая, как в Колумбии, скажем, но в субмарине очень жарко, и идти было очень тяжело.

Дальше был такой момент. На старте обычно люди помогают вылетать. Я ни на что не смотрела и сразу пошла вниз, а потом поняла: если наверху кто-то помогал, то внизу не помогал никто и никому — только сами пилоты друг другу.

Я настойчиво рекомендую организаторам делать огороженную зону старта и помогать в ней: считаешь, что нужна помощь, — иди в огороженную зону, там обязательно помогут; хочешь быстрее — пожалуйста, стартуй, где хочешь. А в итоге на старте нет помогаек, и это ещё больше нервирует.

Дальше я спустилась, и ещё один момент. На одном маленьком пятачке сосредоточилось десять пилотов, и все стартовали. Нет чтобы пойти дальше — я решила, что именно этот пятачок самый лучший, недаром же на нём стартуют ещё десять пилотов. И дальше я 20 минут стояла и ждала, пока эти люди улетят. Причем, я думала, ну это просто несколько минут. Время неадекватно течет во время старта. Нервозность только нарастала, потому что стартовое время приближалось.

Когда я первый раз разложила крыло, мне помогли. Но то ли я уже нанервничалась к тому моменту, то ли выбрала не очень правильное время — меня подбросило, развернуло, и крыло упало.

Я снова пошла разворачивать крыло, уже сама. И что я делаю в этот момент? Опять начинаю себя гнобить: что ты за дура, не можешь стартовать, а времени осталось 10 минут. И тут по рации объявили, что осталось 10 минут. Это очень помогает, когда ты в воздухе, но очень не помогает, когда ты на земле. Ну что делать — понимаю, что я всё просрала. А раз уже всё просрала, теперь надо просто стартануть. В этот момент, мне кажется, я даже немножко успокоилась.

Событие

Ж: Я огляделась. Ветер только раздувал — на тот момент, думаю, уже и внизу было, наверное, 7–8 метров. Я ждала, ждала. Открыли стартовое время, и, мне кажется, прям в первые минуты после открытия стартового цилиндра я подняла крыло.

Слушай, может, я правда за ряды его подняла. Помню этот момент радости: крыло легко и хорошо вышло и встало, я очень была этим довольна. Я не улетела, меня никуда не тащит, крыло стоит — это была прям радость. Но когда я развернулась, я, мне кажется, уже летела. Вот, например, когда я на СИВе падала на запаске, время останавливалось и шло очень медленно, чтобы я могла что-то сделать, и я очень быстро шевелилась. А тут наоборот: были какие-то доли секунды, которые я вообще спала, что ли. Я развернулась, помню эту яркую стропу… И я понимаю, что у меня нет шансов с этим лететь — нет шансов поправить это в воздухе.

К: А что ты подумала, и что было в итоге?

Ж: Левая клевантная стропа проделась через бобышку (деревянная палка) правого ряда. Я подумала: не сорвать ли крыло. Но я же могу упасть — с пяти метров, с десяти. При внезапном вылете с какой-то проблемой единственное, что надо делать, — держать курс. И рука у меня потянулась схватить за задний ряд. Но, мне кажется, я то ли промазала, то ли недостаточно дёрнула. Никакого поворота направо не было. Абсолютно никакого.

К: А почему за ряд, а не за клеванту? У тебя клеванты вообще были в руках?

Ж: Обе клеванты были в руках. Мне очень много людей говорят, что надо было делать. Я считаю, что единственное, что я могла и должна была сделать, — отпустить клеванты.

К: Отпустить обе?

Ж: Обе. Если нет натяжения на клевантах, они перестают тормозить в свою сторону. Представь: я держу клеванту, она продёрнута через бобышку противоположного ряда — естественно, я в эту сторону очень сильно поворачиваю. Если я её отпускаю, она просто вылетает, и всё.

К: А, так ты в одной руке держала обе клеванты?

Ж: Нет, обе клеванты я держала в нужных руках. Но эта клеванта была продета через бобышку. В менее сильный ветер я бы не взлетела, а просто рукой её сдёрнула — не думаю, что это было бы сложно, особенно если бы было место бежать, или крыло бы упало. Но когда я это увидела, я уже летела. Мне кажется, если бы я отпустила клеванту и дала бы весом правее, я бы просто вылетела, а клеванту поймала бы в воздухе. Но отпускание клеванты в сильный ветер — на это тоже надо решиться.

К: А натяжение, усилие на клеванте ты не чувствовала?

Ж: Усилие на клеванте почувствовала при развороте. Когда поднимала — никакой разницы не было: ряды перекрещены, а разницы усилий нет. А при развороте крен был уже сильный: я чувствовала, что параплан уже тянет туда, и видела это — всё одновременно.

Короче, я не успела даже подумать. Момент разворота я не помню. Помню клеванты, вот я дёрнула — и дальше уже впечаталась в скалу. Самого этого полёта у меня нет вообще.

Официальный отчёт

К: Я хотела спросить, что ты сама считаешь причиной травмы, а что названо причиной в официальном разборе. Но поскольку разбор ты делала сама, я так понимаю, такой вопрос нерелевантен?

Ж: Нет, релевантен — в моём случае по крайней мере. После того как я написала разбор, передала его комиссии. И они, недолго думая, написали, что основная причина травмы — плохой старт. А я считаю, что основная причина — психологическая. Это принципиальная разница, и я настояла, чтобы в разборе была написана моя версия. Мне не нравится, что официальные разборы сейчас не учитывают психологическую составляющую. Я с этим сейчас борюсь.

Поддержка

К: Мы поговорили про сам инцидент, а что было дальше? Больница, операция. Насколько тяжело это переживалось, что было наиболее тяжело? Хватало ли поддержки?

Ж: Мне кажется, после травмы для меня открылось какое-то новое окно в жизни, потому что у меня была очень сильная поддержка. Мне писали, звонили, сочувствовали.

Люди говорят: «Мы не хотели тебе звонить, чтобы не мешать». Но на самом деле ты лежишь в больнице, делать тебе вообще нечего — часами можешь только сидеть или лежать. И потом, когда я восстанавливалась, мне долго и много помогали: искали врачей, нашли скорую в Москве. Я считаю, что поддержка меня прямо вытянула, и у меня такое солнышко открылось.

Самое страшное в лежании — это туалетная проблема, я считаю. По крайней мере, для меня она была самая тяжёлая. В какие-то моменты я думала: господи, как мы счастливы, что можем ходить в туалет в одиночестве, а не при восьми людях в палате.

Плюс, мне было очень больно до операции. Это была такая дичайшая боль, что её я терпеть не могла. После операции было больно, но уже не так: я могла шевелиться, условно на утку залезать, шевелить руками, ногами, головой. А до этого вообще не могла: кисель в районе таза и дичайшая, просто дичайшая боль. Эта боль и немощность — это, конечно, самое тяжёлое.

Что меня ещё сильно поддержало — мне сказали, что я буду ходить. В течение первых дней стало понятно: будет очень больно, очень долго, это на всю жизнь останется, но, в принципе, я буду ходить и, может быть, полностью восстановлюсь. Это очень сильно поддержало — что итоговый исход не инвалидная коляска.

Ещё сильно помогло, что приезжали люди, которые говорили: а я тоже так ломался. Когда знаешь, меньше этой ужасающей неизвестности. Я помню, приехал один друг, который тоже ломал таз, кучу страстей мне рассказывал, а в конце сказал: «Сейчас тяжелое время после травмы, потом оно пройдёт, и тебе будет настолько легче, что ты будешь просто вспоминать его как тяжёлое время». Я до сих пор помню, как он мне это сказал. И это здорово. И так и было.

К: Ты не думала, вернёшься ты в полёты или нет? Или думала?

Ж: Я тогда всем отвечала: сначала надо научиться ходить, а потом подумаю. Я боялась, что не смогу вернуться, что будут дичайшие страхи. Поэтому я не хотела говорить, что точно вернусь.

К: Дело не в том, что ты говорила, а что ты для себя думала. Ты боялась, что не сможешь, — но идеи «я не захочу» не было?

Ж: Да, я очень хотела. Все люди разные, но для меня вот это «себя преодолеть» — это же круто! Как это — сказать, что ты не хочешь? Короче, я не думала, что не захочу.

К: Следующий вопрос как раз про кризис идентичности. Если ты полностью ощущаешь себя пилотом, это прямо идентичность — полёты, скорее всего, очень большая часть жизни.

Ж: Да, и муж у меня парапланерист, и эта федерация… Я старалась об этом не думать. Не было такого, что я лежу и размышляю, вернусь или не вернусь. Я изначально говорила: давайте я сначала ходить научусь, там видно будет. И так я говорила первые два месяца.

Через месяц муж уехал в Казахстан и говорит: «Ты знаешь, тут все про тебя спрашивают. Чаще всего — будешь ли ты летать на параплане». Я говорю: «И что ты им сказал?» — «Ну сказал: конечно, будет». — «А почему ты так сказал?» И я, знаешь, была так возмущена: хоть бы у меня спросил! А он: «Ну, я тебя давно знаю — конечно, ты будешь». И у меня, с одной стороны, — блин, уже есть ко мне какие-то ожидания. А с другой стороны, думаю: ну как бы всё очевидно, да? Он меня хорошо знает. Да, я буду.

К: Про поддержку мы в целом уже говорили. Но, может быть, было что-то, что наоборот раздражало?

Ж: Раздражало бы, если бы меня учили жить, если бы сказали: может быть, тебе лучше не летать? Но такого не было.

Начать летать

К: Про возвращение в полёты.

Ж: Когда я начала ходить, у меня уже чётко сформировалось понимание, что надо делать реабилитацию, и я потратила на это очень серьёзные усилия. Я узнала про центр реабилитации. Это довольно прилично стоит в Москве, и было несколько советов в духе: сходи туда один раз, они дадут упражнения, а дальше делай сама. Но в моём случае каждый поход туда был очень удачный: особенно в первое время реабилитация каждый день давала какое-то облегчение, каждый день были изменения.

Потом я стала составлять план по летной части. Пришла идея, что надо ехать на курс обучения. Чего я боялась? Я думала: приеду сразу на соревнования, встану на старте, меня будет бить сильная дрожь, и я не смогу вообще стартовать. А люди будут сочувственно смотреть, а я буду тупить, а будет ещё ветер.

И этот момент на самом деле был — но, так скажем, в лягушатнике, на учебном курсе, где некому было особенно сочувственно на меня смотреть и была сильная поддержка инструкторов. Я специально поехала на курс, который, наверное, всё-таки больше для начинающих.

Я много узнала там по технике старта, по своим ошибкам, училась правильно подбегать, специальные шаги. Поняла, что мне очень сильно не хватает физической подготовки — и что основная проблема с ней в первую очередь вес: я прилично набрала. Но всё это я прошла до начала полётов в апреле, и это прямо сильно помогло.

К: Тут, кстати, интересная параллель. Перед травмой была новая субмарина, которую надо было бы облетать, а ты этого не сделала. А тут наоборот — поделала всякие предварительные вещи.

Ж: На меня хорошо действует подготовка. Я, например, считаю, что лучший успех на переговорах — это хорошая подготовка. В данном случае всё то же самое.

После первого нормального полёта в Казахстане — это был тренировочный день и последний день предыдущих соревнований — я была настолько счастлива, что, казалось, буду прыгать в подвеске. Я помню это ощущение счастья. Тяжёлым был момент старта, а лететь было совсем не сложно. Если бы травма случилась не на старте, может быть, всё было бы по-другому: переживается именно тот момент, когда были проблемы. Ну, у меня так было. А дальше — я лечу, тапку давлю, оно летит. В этот вечер я, кажется, рассказала всем, как прекрасно я летала, — меня прямо пёрло!!

Границы риска

К: Изменилось ли твоё отношение к риску после травмы? К тому, что стоит считать приемлемым риском, — как ты это для себя определяешь?

Ж: Я бы сказала, что изменилось. Но есть очевидная вещь: я считала, что теперь, если вижу, что ветер не мой, я точно не полезу стартовать. И вот это всё фигня: ветер в Дагестане был абсолютно не мой, но у меня даже не было сомнений, что раз все стартуют, мне тоже надо идти. Может быть, я считала, что мне надо себя преодолеть. Но как год назад попёрлась не в свой ветер, так и сейчас.

Страхи нами управляют, они снижают нашу реакцию. Если ты боишься, надо либо работать со страхом и не делать этого вообще, либо, если делаешь, оставить страх на потом, на земле. Летать и бояться — самый худший вариант.

К: Смотри, ещё такой момент. Ты несколько раз проговорила это «надо лететь». С одной стороны, понятно: ты на соревнованиях, есть задача. Но на самом деле — кому это надо? Кому ты что-то доказываешь? Себе, сообществу? Для кого это?

Ж: Всем доказываешь. Ты спрашиваешь, кому надо, а мне даже непонятен вопрос: это же всё понятно! Надо лететь: раз другие летят, значит, ты тоже можешь.

А с другой стороны — если бы я приехала на Кубок мира, где считала бы, что у меня нет шансов на подиум, я бы не полетела в такой ветер. А на чемпионате России, где я считаю, что обязательно должна быть на подиуме, я не буду задумываться о том, что не надо лететь.

Советы

К: Что ты можешь посоветовать другим? Во-первых, оказавшимся в подобной ситуации. Или, может быть, есть что сказать на тему, как не оказаться.

Ж: На тему, как не оказаться. Сядьте и реалистично подумайте, какие у вас предпосылки к ЛП. Что больше всего вызывает у вас неприятие? Какая часть полёта, какие вещи? Чего вы больше всего боитесь? Посмотрите страху в глаза.

Я считаю, что бросать парапланы не надо никому. Если вы думаете, бросать или не бросать, — значит, вы летаете. Если у вас есть сомнения, значит, вы можете работать со своими страхами: признать их, принять и маленькими шагами полностью устранить. Часть этих шагов наверняка техническая.

А если оказался — самое важное это знания. Я считаю, что нам как сообществу стоит работать над какой-то базой: что делать, к какому доктору бежать, куда звонить. Я написала статью про свой случай: я, например, точно знаю, как уехать из Махачкалы по страховой, как будет происходить репатриация. Мне кажется, это может помочь.

Вопросы задавала Демьянова Екатерина, Август 2026.

Больше интервью в разделе Safety->Интервью.