Начал летать в 2016 году. Участник многих российских и зарубежных соревнований. Занял первое место на ЧР в C классе и первое место в общем зачёте (на Enzo3) на Открытом Чемпионате СНГ в Казахстане в 2026 году.

Сколько было парапланерных травм – 2

Налёт до травмы – 2000-2500 ч

Налёт на момент интервью после травмы – 500+

Дата получения травмы: 04.07.2024

Травма получена на посадке по ветру возле деревни Урахи в Мулебках, оскольчатый перелом 8-го грудного позвонка.

Оборудование: Ozone Zeno 2, Gin GR 5

 

---

К: Давай тогда сначала поговорим о том, что было до. Вспомни себя в тот день, когда это случилось. Как ты себя тогда чувствовал? Что у тебя происходило?

Р: Я был очень уставший. Это были третьи соревнования подряд. И как мне казалось, у меня начало неплохо получаться. Я прямо влётывался, пытался удерживаться на D-классе рядом с CCC. В Южной Корее на соревнованиях перед этим старался удерживать лидерский гагл, были пролёты по 5-6 километров на низкой высоте вдоль склонов, в ущельях.

К: Это же очень эмоционально затратно.

Р: Да, но, понимаешь, наступает момент, когда у тебя получается — и вдруг ты начинаешь верить, что ты знаешь что-то больше, чем все. Во многих рабочих моментах такие вещи бывают, когда вдруг ты почувствовал, что знаешь чуть-чуть больше, чем все остальные.

К: То есть у тебя было вот это ощущение всемогущества.

Р: Нет. А когда тебе более сильные спортсмены говорят: «Рома, у тебя получается, продолжай в том же духе». Я помню, что за день до этого один из топов подошёл ко мне и говорит: «Рома, мне очень нравится твоя тактика». Я говорю: «А чем же она тебе нравится?» — «Быстро, низко». А нужно было высоко и помедленнее.

К: То есть, обобщая: с одной стороны, ты был очень влётанный, чувствовал себя очень уверенно, и при этом был уставший.

Р: Да, потому что мы не успевали отдыхать. На одни соревы, на другие — мне хотелось максимум взять от сезона, уже какие-то места занимать. Хотелось, наконец-то, после травм с ногами и после запасок, потихоньку пересаживаться на CCC. Я уже прямиком готовился идти в этот класс.

Но на деле надо было делать всё ровно наоборот. Надо было делать шаг назад. И после этого, через какое-то время, уже с полным пониманием идти дальше. И вот этот момент мне как раз пришлось пройти через травму.

К: То есть это и есть твой шаг назад. Только не ты сам его сделал.

Р: Перед этим были 2 запаски. Одна в Бире 22 года, на деревья, вторая на соревнованиях в Подмосковье, как раз на CCC классе. Потом в этот же год я еду опять в Бир. Я на посадке ломаю ноги, точнее перелом был одной, а разрывы связок и сильные ушибы на обоих.

  Надо было делать шаг назад. И после этого, через какое-то время, уже с полным пониманием идти дальше. И вот этот момент мне как раз пришлось пройти через травму.

И получается ситуация: я почти месяца четыре ходил с палками, с костылями кое-как передвигался. У меня заживает — и я опять врываюсь в эти полёты. Это в октябре произошло, а в феврале я уже поехал сначала в Таиланд, потом в Корею.

К: Тебя это не заставило задуматься?

Р: Я же после мотоциклов. Для меня травмы — я всегда считал, что без травм в таких видах спорта невозможно.

К: То есть тебе казалось, что травма — это норма?

Р: Нет. Травма не может быть нормой. Но наличие их в данном виде спорта… Идя туда, ты понимаешь, что может быть. Как, идя кататься на заднем колесе мотоцикла, ты понимаешь, что рано или поздно мотоцикл упадёт либо на тебя, либо ещё куда-то. И я видел ребят-мотоциклистов на дороге, когда человек отдельно, нога с костью отдельно. Я понимал, чем это заканчивается.

К: То есть это прямо цена, которую ты был готов платить?

Р: Нет, я не был готов такую цену платить, поэтому я был достаточно аккуратен. Смотри, есть два типа людей, которые по-разному относятся к травмам. Одни признают их возможную неизбежность и готовы платить цену, другие говорят: «Это всё только с лохами случается, со мной такого не будет». Вот я вхожу в первую категорию.

К: Ты понимал, что рано или поздно тебя это достанет.

Р: Да. С учётом того, что это происходило постоянно: то руки, то ноги, то зашивают, то ещё что-то. Но как-то получалось так, что это всё время легко отделывался, либо организм заживлял так хорошо. Тут колено, тут рука — без особых последствий.

К: Давай попробуем перейти к самому тому дню, когда случилась травма, и давай попробуем прямо восстановить хронологию. Что было, что ты чувствовал при этом? Я уточню – мы говорим про травму в Мулебках сейчас.

Р: Само утро я плохо помню, но когда в больнице лежал, я вспоминал. Я не пошёл на брифинг, потому что мне уже было лень. И на брифинге как раз говорили: «Ребята, достаточно сильный ветер, не надо залипать на низких высотах между холмами, может быть очень триково».

К: А ты не пошёл на брифинг, потому что типа «чё я там не слышал»?

Р: Да. Мы едем третий день подряд в одно и то же место, и ты уже здесь столько раз летал. И от того, что отсканировать QR-код и пролететь там эти 60 км, — ну я не видел смысла. Типа, я и так полечу. Чё они мне там расскажут? Ещё с учётом того, что я, если не ошибаюсь, тогда даже лёг подремать на старте, чтобы хотя бы как-то в себя прийти.

Я был невыспавшийся, при этом не было никакой гулянки, ничего за день до этого.

К: То есть у тебя накопилась усталость от соревнований, поэтому ты с утра уже был вялый, поэтому не пошёл на брифинг, чтобы отдохнуть. Ты под солнцем ещё, у тебя такой полутепловой удар. И плюс поездка два часа до Мулебков.

Р: Именно. Мне с ногами было тяжеловато ещё, надо было их то вытягивать, то разминать, чтоб судорог не было.

И это всё в комплексе. Бывает, что ты такой вышел, нашёл себе место вот с краешку где-то от всех, чуть ли не концертиной накрылся и вот лежишь там. Да, очень вялый был.

Я взлетел, по-моему, в первой трети пилотов тогда. Занял, кстати, достаточно хорошую позицию. То есть, первые две точки мы взяли очень неплохо.

К: У тебя азарт соревновательный начался уже сразу после старта?

Р: Когда ты летаешь, приходишь в себя в предстартовом потоке. Плюс ещё Мулебки, много народу, ты должен быть аккуратен. То есть я себе это говорил: «Рома, аккуратнее, где-то лучше отлети».

К: Вот ты стартовал, хорошую позицию занял. То есть, ты уже не чувствовал эту усталость, ты уже чувствовал, что всё, гонка, всё классно?

Р: Да. А дальше я начал чувствовать, что я не догоняю.

К: То есть крутят лучше, летят быстрее. Вот черти, надо топить.

Р: Да. А так как я уже был чуть-чуть привыкший к крылу, к соревнованиям — ну и до этого я топил и прокатывало.

До этого я летал на соревнованиях в Корее: там термодинамик, он длинный такой, над лесами. Ты прямо летишь километров шесть. Потихоньку приподнимает — и так вылазишь. Иногда прямо метров на 400-500 ниже лидеров летишь, стараешься и аккуратно с ними и идёшь.

И тут так же, знаешь, я исходил из того, что здесь динамик вообще по правой стороне, то есть можно ходить взад-вперёд. Там даже набирать не надо. Главное, чтобы у тебя было место для перепрыгивания между этими горами.

Мы сходили, взяли точку, вернулись. Потом пошли вперёд, и я понимаю, что в попытке догнать я ухожу очень с маленькой высоты. У меня не хватит высоты, чтобы дойти до динамика. И либо надо будет вот на этих двух горочках выживать, либо что-то выдумывать. И все начали садиться.

Я увидел с правой стороны Абдуллу, стоящего в потоке, при этом не сильно выше. Но вот этот момент: перед тобой как бы рельеф, здесь дома, и нужно вот здесь где-то притулиться, а тут же идёт на понижение в ущелье. И он там крутит. И я так прикинул, сразу у меня визуализировалось, как стоит поток по отношению к ветру. И я прихожу туда — и прихожу прямо в самые хвосты. Там два раза что-то пикнуло, и меня начинает просаживать. А там ветер разгоняется сильнее.

И я разворачиваюсь, понимаю, что единственное место, куда я могу сесть, — это маленькая тропинка, но для этого я должен пролететь по ветру, повернуть налево и приземлиться.

К: То есть, ты сядешь боком?

Р: Грубо говоря, как-то боком на задницу. И когда меня начало разгонять, я думал выстегнуться уже как-то, а клеванты не мог бросить. И вот здесь я не очень хорошо помню, но смысл примерно такой: там был какой-то как будто хлопок. И у меня подвеска улетела вперёд, то есть крыло уходит назад. Я лечу на всей скорости просто ногами кверху по склону, по этому холмику доверху. Мне там до конца холма осталось пара метров. Врезаюсь лицом в куст, смотрю: ноги, руки целы. И очень больно дышать.

К: А когда тебя несло, ты пытался как-то зажать клеванты, чтобы сбавить скорость, что-то сделать?

Р: Нет, мне всё, что нужно было – потянуть левую клеванту.

Там было место между кустов, типа тропинки. И я исходил: даже если будет скорость, у меня есть место проехаться на заднице по ней. И вот в момент вот этого затягивания, возможно, я пережал. Даже я тебе больше скажу: я 100% пережал, возможно, испугался. И вот этот зажим левый, типа «надо быстрее поворачивать», он и привёл к асимметрии.

К: Ты резко повернул в итоге?

Р: Я хотел резко повернуть, а получилось – как получилось.

К: То есть ты мимо тропинки заехал на холмик?

Р: Да. Тропинка осталась, ну, примерно как отсюда до окна.

У меня сейчас в приборе стоит высота безопасности. Обязательно. Я стараюсь приходить на гол, если по ветру, то не на трёх метрах. Скажем так, если мы идём несколько человек на гол, то если они выходят, значит, я с ними, либо вместе долетим, либо вместе сядем. Один я стараюсь меньше 70–100 м на финиш не приходить.

К: Давай опять немножко назад. Как проходили спасы?

Р: Спасы проходили отлично. Во-первых, из-за того, что село много народу, я сразу сказал в рацию, все прекрасно всё услышали, через 10–12 минут ко мне подошли.

К: А что ты сказал? Ты же считал, что у тебя всё более-менее.

Р: Мне было тяжело дышать, я задыхался. Я даже, если честно, не думал, что у меня что-то может быть со спиной, если я так прекрасно проехался. Я не понимал, мне было очень некомфортно дышать и спина была слегка онемевшая.

Я пытался вылезти из подвески, сказал в рацию: «Ребята, мне дышать тяжело». То есть почему я из неё вылезал? Это была глупая мысль, надо было лежать. Но мне очень нужно было проверить ноги — работают или нет. И я встал на колени в попытке расстегнуться и чтобы хоть как-то полегче воздух заглатывать.

А потом, я же с собой ношу аптечку. Всё, что необходимое, должно быть под рукой: если вдруг что-то случилось, ты сломал ноги или ещё что-то, чтобы ты мог дотянуться до этого, достать. У меня была с собой ампула обезбола.

К: Больно было уже? Шприц? То есть ты вколол себе?

Р: Да.

К: Ты реально ломал ампулу, наполнял, кеторол колол?

Р: Нет, там у меня была штука такая, шприц-тюбик. Такая мягкая, знаешь, подушечка.

К: Это нефопам. Шприц-тюбик – очень удобная штука.

Р: Скорая достаточно быстро приехала. Сразу ещё чё-то вкололи, положили, и мне чуть-чуть стало полегче.

К: В какую больницу тебя повезли? Мекеги или сразу в Избербаш?

Р: Нет, в Мекеги. Маленькая больничка, двухэтажная такая.

Сделали рентген, поставили диагноз по рентгену. Т8, оскольчатый: передняя часть позвонка разломалась на осколки. Но при этом они не мешались, т.к. были спереди грудины, а не со стороны спинного мозга.

К: А что тебе в Мекеги вообще сказали делать? То есть сказали: «Вот оскольчатый перелом», а чё дальше-то?

Р: «Решайте, Роман, что будете делать дальше с этим. Вообще, по идее, очень двоякая вещь. Можно делать, можно не делать, но мы за такие решения не берёмся, мы такие операции здесь не проводим».

К: То есть, короче, езжайте в Москву и решайте.

Р: Нет, меня никто, кстати, не выгонял. Ребята в этом плане были очень молодцы. Я сам — у меня здесь были очень сильно незакрытые рабочие вопросы. Я походил по палате — могу ходить. Мне привезли корсет, я собрал рюкзачок. Сел в такси, поехал в аэропорт.

В такси мы уже напрыгались с ним на кочках. И я в аэропорту уже понял, что решение было неверным. Ещё и полный самолёт, короче, я это всё перетерпел.

К: Слушай, а вот ещё до того, как ты уехал, — про спасы, больничку в Мекеги и всё такое. Поддерживали ли друзья вообще, как это всё было?

Р: Приезжали все, кому не лень. Даже приехали все наши дагестанские пилоты с друзьями, передали другим, вплоть до того, что они говорят: «Хочешь, мы тебе вечером здесь шашлык организуем?»

Я сильно благодарен им за помощь. Марсель очень сильно помогал тогда. Он прямо всё со всеми договаривался.

К: Ну а дальше? Потому что у тебя дальше, я так понимаю, длинная история именно про травму.

Р: Да. А дальше начался самый «радостный этап» моей жизни. Как человек искушённый, я поднял всех и вся, плюс куча пилотов знакомых, которые мне дали своих. То есть я решил получить сразу же штук пять врачебных мнений. И вот это с одной стороны было очень большой плюс, а с другой, мнение я выбрал неправильное.

Когда я выбрал врачей, которые будут мне делать операцию, мне сказали: «Ром, два часа операции, мы тебе поставим пластинки, просто выгнем тебя в обратную сторону. И будешь ходить, через два месяца забудешь». Я собирался ехать в августе в Казахстан, как бы всё нормально.

Мне назначили, что я в среду должен приехать. Я туда приехал, боль потихоньку уже уменьшалась. Я уже понимал: просто нужно сделать и забыть про это. И в момент, когда должно было всё произойти, меня попросили зайти в кабинет: «Давайте мы ещё раз консилиумом оценим ситуацию — нужно ли хирургическое вмешательство». То есть вплоть до того, что на КТ это показывалось не так страшно и как бы можно пережить.

К: То есть типа может быть консервативное лечение.

Р: Да. «Роман, давайте вы месяца полтора походите, потом придёте на КТ, посмотрим. Если что — сделаем. Если нет, то и делать не будем. И вам хорошо».

Я-то обрадовался, конечно. Мне очень умные люди говорят, что не надо ничего делать. Я спросил: «Как мне жить дальше?» Мне говорят: «Живи как живёшь. У тебя же боли меньше, меньше». Выписали мне таблетки от воспаления, от всего. Наверх ничего не поднимать, на плечи ничего не брать, женщин не таскать. Спорт — консервативно: можете в бассейне походить, лёгкие растяжечки такие, чтобы боль убрать. Но никаких «мы садимся и на грудь штангу жмём».

Я прекрасно отходил полтора месяца. У меня ничего не болело уже, отлично себя чувствовал. И, понимая, что мне нужно завершить эту эпопею, я позвонил товарищу и говорю: «Сделай мне, пожалуйста, правильное КТ со всех сторон, с диагностикой, со всем». Он мне говорит: «Я пока не могу, сходи вот туда-то, там прекрасное оборудование, там прекрасные люди, тебя примут, посмотрят».

Я сходил, сделал, поехал на работу, собирался на обед идти. И мне звонок, и он говорит: «Всё не очень хорошо. Вот тебе ещё один адрес, хирургия катастроф. Тебя ждут, езжай срочно туда». Я говорю: «Почему? Умереть не умру?» — «Ну, с твоей спиной надо что-то делать». По телефону ничего это, конечно, не говорится.

Я в лёгком шоке от того, что мне сказали. Понимаешь, что расспрашивать бесполезно, нужно просто ехать. А дальше как в кино. Ты приезжаешь в небольшой кабинетик, тебе открывают твоё КТ, поворачивают и говорят: «Мы не будем ходить вокруг да около. У вас там всё срослось неправильно и смотрит эта трапециевидная конструкция в сторону спинного мозга».

Я говорю: «А что с этим делать?» Он говорит: «Жить можно. Но вы забываете про мотоциклы, про парапланы, про кайты. Про любую вещь, которая тебе может ударить под задницу: коньки, лыжи, бег, любая ударная нагрузка. Играете в шахматы? Играете в шахматы и иногда встаёте до туалета».

А знаешь вот этот момент, когда ты ещё два часа назад такой: «Ну, я готов уже как бы ехать», — и тут тебя ставят перед фактом. У меня-то первая мысль: «Ну давайте просто опять сделаем ту операцию, поставим быстренько эти саморезики, там, господи, разрез 6 см». Он говорит: «К сожалению, эта операция уже не пойдёт». Я говорю: «В плане?» — «А вам здесь нечего уже выпрямлять, у вас уже кость сросшаяся неправильно. Ломать мы её не можем, потому что как мы вам позвоночник будем ломать?» Я говорю: «А что делать?» — «Имплантация».

К: И что ты в этот момент почувствовал?

Р: Недоверие. Полное недоверие. То есть: ребят, вы меня разводите. Какая у меня имплантация? У меня ничего не болит, вы чё?

Я позвонил в Склиф, там всё подтвердили. Есть два вида имплантации. Имплантация с тяжёлой реабилитацией, но с которой ты будешь человеком. И имплантация лёгкая, но ты будешь роботом.

Тяжёлая: тебя разрезают от соска до спины, убирают рёбра, мышцы все разрезают, лёгкие там отодвигают, сдувают это всё. Дальше всё это вытаскивается вот с таким доступом. Туда кладётся так называемый кейдж титановый. Это круглая трубка с дырками, которая распирается между твоими позвонками. Все вот эти плохие позвонки удаляются. Дальше они размалываются с твоей кровью в какой-то машинке, плюс твоё ребро размалывается там же. Это всё забивается в этот кейдж. Потом на верхний позвонок и нижний позвонок с двух сторон титановые планки на четырёх саморезах. Эти планки соединены двумя стержнями, и вся эта конструкция держит сбоку позвонки.

К: В чём смысл этой штуки?

Р: Соседние позвонки начинают с твоей кровью и костями сращиваться. Костная мозоль нарастает на титан, получается огромная вот такая модель, которая держит, она очень стабильная, это самое твёрдое место в организме, но она всё равно давит снизу. Почему я, в принципе, и не таскаю большие рюкзаки — для того чтобы не было давления этой штукой сверху.

Я стал на 4 см ниже. То есть я был 178–179, сейчас 175.

 

Показать фото c операции

 

 

К: И теперь ситуация дальше.

Р: Короче, на пятый день я выхожу из этой больницы. Мне в больнице было так хорошо, я так быстро заживал и реабилитировался, что мне казалось — это так и должно быть.

Ну вот этот пятый день я, наверное, не забуду никогда в своей жизни. Когда я приехал на работу, со всеми поздоровался, всё было нормально, и мне захотелось стейк в ресторане. На всякий пожарный взял с собой пистолет с ампулой кеторола. И за столом отпустил обезбол, понял, что всё, что я раньше знал о боли, — это сказки.

К: У тебя 30 см шов, и это всё разрезано 4 дня назад. Как тебя выписали-то из больницы так рано?

Р: Меня спросили, типа: «Ром, ты хочешь ещё лежать или сможешь домой?» Я говорю: «Конечно, пойду».

К: Тебе сказали дома постельный режим, а не гулять по ресторанам.

Р: У меня тогда никого не было, я один был. Я поставил телефон, сделал так, чтобы он не отключался, поставил кнопку видеосвязи — что если я буду отключаться, успеть её нажать.

К: Что было с твоей подвеской после твоего падения? Цел ли протектор? Повреждён был или что с ним было?

Р: Подвеска была полностью целая, чуть грязновата. А вот протектор разорвало, и трубки разошлись в разные стороны.

К: С другой стороны, там был удар не сверху вниз, а по касательной. Поэтому должен ли он такой удар отрабатывать — я не знаю.

Р: Кать, опять другая сторона медали. Я не могу и никого не обвиняю, потому что я удара как такового не почувствовал. Я проехался.

К: То, что ты его не почувствовал, не значит, что его не было. Ты мог его и не почувствовать в состоянии аффекта. На скорости 70–80 км/ч он должен был быть.

Р: Конечно. Ну, так задохнуться — что у тебя, знаешь, в лёгких такое чувство, будто кипятка налили.

Проходит три месяца. Октябрь, ноябрь, середина декабря.

К: После операции?

Р: После операции. Я уже вовсю хожу в бассейн, я уже занимаюсь йогой, у меня уже должно всё срастаться. Но я имел неосторожность попросить врачей оставить моё ребро у меня на месте. И не лишать меня лишнего, так сказать, каркаса. Но так как я их попросил, они мне объяснили тоже по-человечески и сказали: «Ром, у нас нет металлических скоб, которые рёбра держат. Мы тебе его можем пришить». Ну, вы представляете: полукруглое ребро просто берут, здесь четыре дырки и здесь четыре дырки — и пришивают крестиком.

Я чувствовал себя прекрасно, съездил покатался на лыжах, понятно что не без падений. Потом лёг в гамак и у него оторвалось крепление. Удача – моё второе имя)))

Перед Новым годом, дней за 10, я просыпаюсь утром и понимаю, что опять не могу дышать. Бегу опять на КТ.

И тут происходит веселье. Выходит врач, мой друг, и говорит: «Роман Андреевич, такого беспредела мы ещё не видели». Там уже консилиум, наблюдает за этим за всем. Короче, отломилось это ребро, развернулось и вошло в лёгкое. И лёгкое его обняло и склеилось.

Я пришёл к врачам, которые делали операцию. Сказали: «Мы всё сделаем бесплатно, всё будет хорошо, но единственное — сделаем только через три недели». Новый год, и операционных нет, и первая операционная 13 января.

Но это дало мне один плюс: я бросил курить. Я даже не помню, как я это сделал. Я просто выбросил. И теперь, когда мне говорят, что бросить курить трудно, я говорю: «Ребята, это самое лёгкое, что я сделал в своей жизни».

Короче, началось самое интересное. Мне сделали эту операцию, она была точно такая же, по тому же разрезу, те же самые мышцы, всё разрезалось, всё то же самое, только без позвоночника. И после этого у меня организм начал отказывать в заживлении. И у меня начала ехать моя психологическая крыша.

К: А что психологически происходило с тобой?

Р: Ты постоянно живёшь с болью. Постоянно. Тебя только отпускает, ты только начинаешь радоваться — и тебя опять на полгода или на три месяца. И вот это какое-то, знаешь, уже начало казаться, что это какой-то замкнутый круг. Понимаешь, это не проходит, а только хуже становится. Стаскивать начало с нормальной жизни. Ты же в эти моменты начинаешь чуть ли не виновных искать — ближайшее окружение от тебя может начать страдать.

Короче, заживало это всё гораздо дольше, всё это потом было онемевшее. Ну, я уже хотя бы знал, что пить.

Потом я понял, что нужно восстанавливаться. Сначала ходить тихонечко, потом тихонько бегать начал.

К: Можно вообще бегать? Это всё-таки ударная нагрузка. После такого…

Р: Мне уже было всё равно. Кать, я же бегал всю жизнь. Когда у тебя столько ошибок, которые приводят к тому, что тебе плохо, ты начинаешь уже думать: «Знаете, ребята, можно я сам уже? Я всё знаю». Мне было гораздо легче после физических нагрузок. Пусть каких-то таких лёгких, пусть после бега — но из-за того, что, видимо, гормоналка начинала работать, я начинал себя гораздо лучше чувствовать.

Я тогда начал задумываться о том, надо ли мне это всё дальше. Я начал распродавать всё: продал крылья, продал подвески, начал выставлять запаски, выставил все парамоторы.

К: Смотри, это ты рассказываешь про действия. А мне хочется немножко понять, что внутри тебя-то в это время происходило. Вот, например, ты решил, что действительно надо всё это бросить. Почему? Как ты внутри себя это себе объяснял?

Р: Трезво осознавал, ещё один такой подход я не переживу, ни физически ни морально. Или меняй подход, или бросай свои хотелки.

К: Типа, жизнь показала, и, может, надо её услышать уже наконец.

Р: Да. Ты достаточно много занимался всем этим, тебе всё нравилось, но у всего есть конец, вроде пора заканчивать. Пожив пару недель с этим чувством, понял, тяжко без того что ты любишь. А потом пошёл и купил всё новое.

К: А первый полёт после травмы?

Р: Полёт был ещё до операции.

Самое страшное, знаешь, что было? Не полёт. Полёт был офигенный. Самое страшное было, когда я оказался в 40 м от поля. И я понимаю, что нужно садиться, а как садиться? На спину? На копчик? А если будет удар? А если меня потащит? А если я на ноги и подвернусь? И вот, знаешь, у тебя настолько много мыслей в тот момент, что ты не знаешь, как вообще правильно делать. А оно вот летит-летит-летит, и я такой, вроде ноги достану, потом их уберу.

  А если меня потащит? А если я на ноги и подвернусь? И вот, знаешь, у тебя настолько много мыслей в тот момент, что ты не знаешь, как вообще правильно делать.

Короче, если можно было превратить новую подвеску в двухлетнюю — я это сделал за один день, всю в пыли извалял.

К: В итоге ты выбрал посадку на что?

Р: Я даже не то что на жопу выбрал, а я выпрямился. То есть, я садился головой назад. Не видя куда и как, но главное, чтобы ничего не произошло.

К: Ну ладно, это же всё было другое. Ты же ещё не знал, что будет. А когда вот это всё было уже с тобой, уже вся эта травма, кошмарная операция, восстановление после рёбер? Я имею в виду вообще первый полёт после этого.

Р: Я приехал ранней весной в Журавли. Там ещё трактора стояли, к посевной готовились.

Я приехал в Журавли, и был бомбический просто день. Я не знаю, когда ещё такой день дали. Это был один из самых красивых полётов в Журавлях.

К: Страшно было? Даже садиться?

Р: Знаешь что? Вообще не было страшно. Там не было страхов. Там было, знаешь, какое-то… Наверное, больше была радость от того, что я наконец летаю. Потому что это было настолько вкусно.

Наверное, если бы был плохой день, было бы как-то не айс. А из-за того, что день был настолько комфортный, вкусный, с широкими потоками. Короче, Кать, это было классно.

И вот, наверное, вот это повезло, что меня не растопырило тогда. Это повезло, что был хороший лебёдочный, классный, мягкий, спокойный. Не с горки какой-то, а с лебёдки, когда тебя выпустил Тоха. Да-да, он ещё попросил Веню, чтобы ко мне прямо очень аккуратно отнеслись.

А потом началась жесть. Потому что я посчитал, что я не летал 10 месяцев. И я поехал на 10 соревнований подряд.

К: То есть тебя жизнь ничему не научила? Вот это как раз был бы следующий вопрос: изменилось ли твоё отношение к тому, что стоит считать приемлемым риском?

Р: Как мне объясняли наши топ-пилоты, они объясняли любую проблему, которая случается, — залёт. Надо залетать. Как с запасками, со всем. И я решил к этому отнестись на максималках. Залетать так залетать!

К: Рома, как всегда!

Р: Я залетал её так, что начало отворачивать от полётов — вот это вот был тот момент.

К: Так смотри, всё-таки пытался ли ты сам как-то анализировать свои причины? Что ты сам называешь настоящими, исконными причинами?

Р: Исконные причины. Первое — усталость. Это спорт достаточно тяжёлый, как психологически, так же и физически. Плюс солнце, высота — у каждого организма по-разному. Плюс долгая дорога. Вот это всё прямо очень сильно сходится. Это первое.

Второй момент — это вот эта дурацкая вера в свою неуязвимость и уже практически профессионализм.

К: То есть тот момент типа «да я ситуацию вытащу».

Р: «Я справлюсь». Да. Если на мотоцикле ты можешь остановиться и ты будешь стоять на твёрдой поверхности, то там тебе придётся садиться всё равно.

Потом, третье — это вот про что я говорил. Мне надо было делать не шаг вперёд, мне надо было делать шаг назад. И вот когда ты начал хорошо летать, надо было не пытаться прыгать на CCC, а нужно было отойти на C, поставить себе задачи — как вот сейчас произошло. И после выполнения этих задач спокойно идти и пробовать уже то, к чему твои амбиции тебя ведут.

К: Так, хорошо. То есть вот ты сделал довольно конкретные, вообще-то, выводы. А дальше что с этими выводами? Ты их как-то применил? Потому что пока что ты рассказываешь несколько противоположное: десять соревов подряд.

Р: Нет, это залёт. А на чём? Я же купил себе C-шку.

К: Упороться можно и на C-шке.

Р: Нет. Я сделал выводы ещё с точки зрения самих полётов. Такие вещи, как, первое: ни одна медаль не стоит того, чтобы ты работал до последнего где-то в невылете, при сильном ветре, над деревьями, скальниками, ещё чем-то, низко над рельефом. Поэтому первое — это высота безопасности.

У меня сейчас прямо стоит вплоть до того, что если я вижу, что я начинаю работать далеко от дорог, какие-то термичные роторные зоны, зоны, где я не знаю, либо где раздувает, либо ущелье, либо просадка какая-то начинается, — ребят, до свидания. На сегодня насоревновались, лечу в сторону ближайшего поля.

Взяв какую-то точку на соревнованиях, я первое, что смотрю, — я осматриваю прямо и я всегда вижу две-три посадки.

Следующий момент — это населённые пункты. Сколько раз я садился в коробках из проводов, футбольных полях, огородах, стройках. И вот это парашютирование в предсрыве, когда ты пролетаешь мимо проводов, — ну оно никому не нравится. Вообще. Теперь это вообще табу. Я всегда если подхожу к любой деревушке, к городу или ещё к чему-то, всегда понимаю, что вот эти два-три дома я, если что, по ветру пролечу, и вот есть две посадки у меня.

К: То есть, ты выработал для себя формальные правила. И это не просто какая-то умозрительная ерунда? Это прямо правила, и ты этим правилам следуешь?

Р: Да. Понятно, что бывают проколы, но процентов на 90, на 95 я стараюсь им следовать.

К: Круто, то есть это такое серьёзное изменение?

Р: Да, то есть вот я про что говорил: приходы на гол на трёх метрах по ветру меня больше не интересуют совсем.

К: Можно сказать, что ты перестал быть пушером. Раньше тебе это было свойственно?

Р: Дело в том, что не надо больше никому, ни себе ничего доказывать. Всё делается теперь ради удовольствия.

К: А как ты оценивал для себя раньше границу «безопасно — рискованно»? Вот до травмы. Как ты это оценивал? Или вообще не оценивал?

Р: Знаешь, я её не то чтобы не оценивал, я всегда понимал, что она может быть. Но для меня эта оценка была больше не про то, что у меня случилось. А что-то такое, знаешь: просесть где-нибудь на заднике Бира, или над рекой. Сильный ветер над скальниками. Оказаться на низкой высоте над городом. Вот я считал, что вот это как раз то, что может привести к очень плохим последствиям.

К: То есть ситуации уже полного кошмара. А тут получилась промежуточная ситуация: в общем-то плохо, но ещё как будто бы не так.

Р: Я до последнего не осознавал, что вообще могло что-то быть. Я даже в Бире это не осознавал, потому что я уже шёл на посадку. И надо же — вот такое дуновение просто, и тебя так хоп в стороночку.

К: Получается, что раньше ты скорее интуитивно оценивал вот это ощущение риска, а теперь эти правила выглядят более формализованными.

Р: Я же видел. Это как в других видах спорта. В яхтах: непристёгнутый, в сильный ветер человек выпадает за борт. Подобрать его на парусной яхте на полном ходу — то ещё приключение.

На мотоцикле. Человек выезжает на мотоцикле в преддождевую погоду, первые капли, вот эти сопли начинаются, потом трамвайные пути либо ещё что-то. Пятнашки на дороге. Это кошмар. Так же и здесь.

К: Насколько тебе в тот момент было важно что-то доказать? И, собственно, кому — себе, сообществу? То есть в момент, который привёл к травме.

Р: Вообще на этих соревнованиях сложилось, ну, как мне казалось, что я уже влетался. И я уже даже побывал на нескольких соревнованиях достаточно высокого уровня. То есть пытался уже разобраться, как летать с топами, что они делают. Но оказалось, видишь, не до конца разобрался. И вот это вот пушерство на низких высотах — ну, оно рано или поздно должно было к чему-то привести.

К: А если бы можно было вернуть тот момент, то что должно было произойти? Психологически или физически, чтобы ты принял другое решение. Могло ли вообще что-то такое быть? Может быть, кто-то бы тебе что-то сказал? Просто помоделировать ситуацию.

Р: Если помоделировать — вряд ли, наверное, кто-то что-то сказал бы. Потому что я достаточно адекватен тогда был. Просто был такой уставший. То есть с учётом того, что я приехал туда — ну какой смысл приезжать на соревнования, а потом себе говорить типа: «Ну, я отдохну пару дней»? Бредом попахивает.

Нет, само решение было ошибочное — лететь на такую кучу соревнований.

К: Ну хотя бы даже не идти на такой низкой высоте там, на эти сиськи, например.

Р: Я говорю, от меня в 100 метрах село человек десять!

К: Хорошо. А как ты оцениваешь своё состояние сейчас? От того, что было.

Р: Сложно его оценивать, таким как раньше ты уже не будешь. А может и к лучшему, всё меняется и мы меняемся. Жаль, что тяжело стало заниматься такими вещами как хайк, биваки, бег, лыжи.

К: Ну, ты же при этом побеждаешь в соревнованиях, так на минуточку.

Р: А это уже другой подход. Вот реально, я могу точно сказать, почему я не побоялся сейчас сесть на Энзу. Подход к полётам изменился в корне. То есть сначала я его опробовал, я понял, что так гораздо комфортнее. Ты можешь летать быстро, ты можешь летать качественно, но при этом летать безопасно.

  ни одна медаль не стоит того, чтобы ты работал до последнего где-то в невылете, при сильном ветре, над деревьями, скальниками, ещё чем-то, низко над рельефом

Если ты догоняешь лидерский гагл, то это не по низам и вот это всё. Это ты изначально совершил ошибку ещё на старте. Значит, тебе работать нужно не с тем, что они быстрее, а с тем, что ты на старте должен быть в числе первых. Выше, качественнее. А для этого начинаются такие моменты, как более ранний старт. Пока ты раньше стартуешь, ты же привыкаешь к этому: ты привыкаешь к погоде, ты привыкаешь к турбулентности — к тому, что тебя ждёт в воздухе. И когда уже подходит старт, тот народ, который взлетел 10 минут назад, он сейчас психует из-за того, что ему нужно набрать. А ты спокойно над всеми отвисаешься и спокойно начинаешь гонку.

К: Это да. Спортивный курс Мумусера очень помогает от таких ошибок.

Р: Плюс подготовка всего, в том числе оборудования. Ты пришёл на старт — всё, что ты должен сделать, это сложить рюкзак, засунуть воду и раскрыть заряженные приборы. А у нас начинается: «Давайте перевяжем, я вчера это не сделал, это, то». Плюс отвлекающие разговоры очень сильно.

Весь смысл победы в парапланеризме, как оказалось, — это не то, что ты гонишь и каждый день первый, а то, что ты стабильно прилетаешь в пятёрке. Вот, пожалуйста, Казахстан показал. Я был первым один день всего. Я прилетал седьмым, я прилетал пятым, я прилетал два раза третьим. Но я прилетал стабильно, быстро, не отставая. Оказалось, это гораздо проще, чем мы себе выдумывали.

К: А что бы ты посоветовал пилоту, который переживает травму?

Р: Здоровья. И правильного настроя. Принять, выдохнуть и идти дальше. Это, как оказалось, не так просто.

К: Вопрос ещё такой: в итоге сейчас, кроме того, что ты рассказал, как ты поменял отношение в полёте, к безопасности — что ты стал больше запас высоты держать, не летаешь над населёнными пунктами, — в снаряжении ты как-то себя дополнительно ограничиваешь? Там протекторы используешь более толстые, не используешь подвески с плохим протектором? Что-то в направлении пассивной безопасности?

Р: Да нет, всё то же самое, оборудование всегда любил топовое. Я и сейчас его заказываю. Плюс так же аптечка собирается, всё делается, всё готовится, чтоб всё под рукой было. То есть я стараюсь исходить из того, что если вдруг что-то случилось — чтоб у тебя всегда всё было.

К: Нет, я имею в виду всё-таки пассивную безопасность самого оборудования. Стал ли ты, например, для себя жёстко не использовать протекторы меньше определённой толщины?

Р: Нет, я вот сейчас покупаю себе Рокет (Niviuk Rocket R), там большой протектор. Поэтому я на нём и остановился.

Я вот думаю, как бы сейчас шлем попробовать опять с визором. Да, но это не из-за того, что это шлем, а из-за того, что я всё-таки хочу попробовать сделать шлем с приборкой сразу. То есть ты визор закрываешь, у тебя включается экран, и ты всё видишь. А для субмарин это очень-очень важно.

Ещё по поводу кармы. У меня с собой тогда был аэрбег мотоциклетный, который с двух сторон надувается и защищает спину, шею, позвоночник. Ровно в тот день я его не надел. Я до этого летал в нём, а ровно в тот день я его почему-то не взял.

К: А почему — ты не знаешь?

Р: Просто не взял. При этом там вся ситуация исходила из того, что нужно было бы просто дёрнуть — и через 0,6 секунды был бы как новенький.

К: Ну окей. То есть ты ищешь альтернативы и находишь их?

Р: Ну да. Если ты не можешь поднимать что-то вверх — поднимай это лёжа.

Ну, то есть тут суть какая? Страдать об этом можно долго. Но оно уже свершившийся факт. Ты будешь скулить, стонать — тебе всё равно этого никто не вернёт. Ты уже сам это сделал.

При этом, знаешь, что самое интересное? Ты это сам сделал. Ты сам совершаешь ошибки, ты сам принимаешь решение.

К: А ты злился на себя?

Р: Конечно, не то слово!

К: А ты себя простил?

Р: Ну, как сказать, смотря за что.

К: За то, что ты с собой сделал.

Р: Простил, наверное. Развод самому себе не дашь…

Вопросы задавала Демьянова Екатерина, Сентябрь 2026.

Больше интервью в разделе Safety->Интервью.