11 мая 2025 года

Сколько было парапланерных травм: 1

Налет до травмы:

Налет на момент интервью после травмы:

Травма получена на склоне в Ургуте, при аварийной посадке после сдувания в ротор. Перелом пятки.

К: Давай начнём не с самой травмы, а с того, что было до. Как ты себя чувствовал, какое было состояние? Может, были какие-то события в жизни, которые повлияли?

В: Ты имеешь в виду прямо накануне?

К: Ну, условно, в ближайший месяц, может быть, в ближайшую неделю.

В: Смысл какой: я для себя по этой истории уже выводы сделал. И про причины, и про то, что я сделал неправильно. Потому что у меня была типичная ошибка — get-there-itis, как это американцы называют. (от ред.: в авиации Get-there-itis — это состояние, когда пилот настолько сконцентрирован на том, чтобы приземлиться в пункте назначения по расписанию, что не обращает внимания на погоду, условия и потенциальную опасность посадки.)

К: Я бы всё-таки предложила сначала факты, а потом уже выводы.

В: Я приехал в Узбекистан на два дня, на субботу-воскресенье. Там был фестиваль, меня позвал один из организаторов. Я говорю: «Ну, я-то на акро, куда мне там?» Он: «Ну, может, чё-нибудь выкрутишь и покрутишь, будет здорово». Я подумал, в принципе, почему бы и нет, прикольно будет.

Взял акрик и поехал. Причём мне предложили вписать меня в участники: бесплатно разместить, кормить, на гору завозить и так далее. Думаю: прикольно. Купил билет и поехал. В пятницу приехал, в воскресенье должен был улетать обратно. Обратный билет даже ещё не взял.

И в субботу полёты не задались, потому что весь этот фестиваль, конечно, органы правопорядка испортили — на гору ни пройти, ни проехать, типичная история. Нас реально полдня не могли на гору завезти.

Потом я с этой горы в итоге улетел. Ветра было мало, термичка достаточно сильная, но в динамике нигде не удержаться. А я на акрике, акрик летит примерно как топор, вниз. Я вылетаю, делаю пару галсов и понимаю, что до посадки, которую мне показали, я не дойду. Там есть ближайшая промежуточная, такая стрёмненькая, около каких-то домов.

Я с посадками более-менее, но я в диких местах не сажусь, потому что я маршруты не летаю. У меня основная история в том, что я на акро летаю сверху вниз в положенную посадку.

К: То есть для тебя сам факт посадки в каком-то незнакомом месте — это уже…

В: Это уже ненормальная ситуация. Однажды я сел между Мендосом и Бабадагом, в эту деревню, которая там находится. Для меня это был жуткий стресс, потому что я сел хрен знает куда, связи нет.

К: Там в деревне так себе посадочки.

В: Нет-нет, там поле заливное было сухое, я на него сел совершенно нормально, никакой проблемы. Но просто сам факт.

В общем, а это — Ургут, под Самаркандом.

К: А, Ургут, я была там.

В: То есть ты представляешь этот холм примерно? Там с посадками не очень.

К: А какой там перепад?

В: Метров 200.

В общем, первый раз я сел рядом с домиком, ничего никуда не выкрутил, естественно, даже не пытался — я летел только чтобы дойти до этой посадки и не сесть непонятно где.

Собрал всё своё барахло, пошёл вниз, говорю: «Ребят, чё как? Приедете?» Они говорят: «За вами приедут». В итоге опять какие-то катавасии с полицией и ограничение передвижений. Через три часа за мной приехала машина.

К: Ничего себе!

В: Уже вечер. Я уже просрал обед, который должен был быть бесплатный. Я дошёл до официальной посадки, естественно, пешком. Там нас какие-то машины забрали кое-как — таксисты, не таксисты, я уж не понял. Довезли, потом другая машина наконец завезла обратно на гору. Я наконец пообедал. Ну и вечером чисто слёт, уже поздно.

К: А до той посадки ты по прямой дошёл?

В: По прямой дошёл нормально. Я посмотрел глайд — вроде норм.

На этом день закончился. Вечером потусили, всех в ресторан, вечерние приёмы, фестиваль. Я на полётах не пью, поэтому не особо в этом участвовал.

Наутро нас везут на старт. Я нашёл классный билет — Аэрофлот открылся за дёшево обратно, потому что обратного у меня не было. На понедельник, на утро, что-то часов на шесть.

Везут нас на гору. Поднимаемся, а там дует. Я думаю: о, наконец-то, сейчас нормально будет. Смотрю — народ стартует. Ветер вроде ничего, но косит, градусов под 30–40. Но дует плотненько, шестёрочку стабильно.

Смотрю: вроде роторов нет. Внизу есть кафешка, но она мне не роляет. Я могу вывести так, чтобы меня не сняло. Для меня 5-6 это норм, на акрике во всяком случае, у меня крыло двадцатка. Раньше была B-шка 26 квадратов — вот с ней было бы сложнее.

Короче, я стартанул. Стою, смотрю, всё чётенько, вышел. А в динамике мало места. Не то чтобы плохо, но места реально мало. И там ещё другие люди, которые летают маршруты и хорошо крутят, — они потихонечку находят подъем и уходят в космос.

Я пока туда-сюда хожу восьмерками, там ещё какие-то ребята со мной в этом тухляке. И я так порадовался: хорошо, наконец-то хоть держит, можно хотя бы на месте поболтаться, а не сразу на посадку. Потому что я же очкую: вышел, и если чуть слился, то обратно уже не заберёшься. С моим глайдом точно не заберёшься.

Вот я прижимаюсь, хожу-хожу. Периодически какие-то пыхи приходят, но я пока не могу в них набрать. Пытаюсь чуть подальше отойти, чуть поближе.

И тут по рации начинают говорить: «Освободите зону динамика — подходит тандем на топлендинг». Ну и это тоже очка добавляет немножко.

Я кручу-кручу и смотрю — опа, я вышел выше старта. Думаю: о, сейчас крутану 360 вместо восьмёрки. Ну и крутанул 360 вместо восьмёрки. А дует шестёрка. Меня над склоном сдуло назад за старт, понимаю, что обратно я уже не пройду, там уже роторит.

Я делаю поворот вправо, потом понимаю, что здесь уже гора, я в неё просто влечу. Разворачиваюсь обратно на 180, чтобы лететь против ветра. Дальше там, естественно, роторит. Справа у меня большое ущелье, в котором какие-то дачи. Я в это ущелье смотрю и думаю, если я сюда пойду — оно всё в роторе, потому что ветер оттуда дует, слева. И там вообще хрен знает что с посадками.

Смотрю: вот здесь, на этой горке, чуть ниже старта, метров на 50, есть такой уголок, где какую-то фестивальную рамку поставили, там люди ходят вдоль дороги. Думаю: на дорогу я не сяду, потому что она ограничена заборами, сеткой. А вот есть уголочек, где на склоне перпендикулярно друг другу два забора-сетки стоят. Какие-то камни, травка. Думаю: туда я сейчас заточню.

Меня льёт нещадно, естественно, в роторе. У меня ещё аксель не подцеплен — на акриках им обычно просто не пользуются. Теперь я его подцепляю.

И вот в этот уголочек между двух заборов я пытаюсь заточнить, потому что других вариантов у меня просто нет. Я оттормаживаюсь, ловлю все эти хождения ушей. И только я собираюсь дать разгонный клевок, чтобы туда залететь и погасить всю энергию, — я понимаю, что кроме тех двух заборов внизу ещё третий стоит, сетка. Если я отпущу, я сейчас на скорости 50 просто в него лицом войду.

Естественно, я на полностью зажатых клевантах, на акрике, влетаю в этот уголочек, под левый склон. Естественно, две ноги вместе плохо поставил, упал на левую ногу, подушку нормально не сделал, занервничал — и просто отбил себе ногу. Падаю. Там на видео слышно: «Блядь, сломал ногу».

К: То есть вся история про то, что забор оказался непредсказуемым?

В: Нет, это последний фактор. Изначально всё началось с того, что остался последний день. Надо было очень полетать, раз уж я приехал, потому что вчера не получилось. А больше я не остаюсь.

К: Ну да, приезд на два дня тоже такой момент…

В: Это было в майские праздники, у меня просто была такая возможность. То есть надо было обязательно полетать. Меня начали выпинывать из динамика, я пытался быстрее уйти куда-нибудь наверх. И почему-то не подумал, что если тут такой сильный ветер, то меня снесёт, когда я буду делать разворот на 360 градусов.

Не знаю, что на меня нашло — я обычно более-менее разбираюсь, куда я лечу. Но на тот момент не хватило мне сознательности. Улетел в ротор, в роторе сливает, колбасит, не хватило высоты перейти. Буквально — если бы там не было деревьев на этом перешеечке, то, возможно, я бы просто против ветра вышел, ушёл бы в нижнюю зону и на посадку. Но мне не хватило метров 10–15 высоты, чтобы перейти эту точку.

И поскольку там лило, у меня не было возможности нормально работать: приходилось постоянно отлавливать из-за турбуляки.

Ну, благо это фестиваль, плюс это около дороги, 50 м вниз от старта. Я покричал в рацию — или просто покричал. Ко мне какие-то люди подошли, приехала скорая-каблучок. Я говорю: «Всё, не трогайте меня» — всем этим помогающим, сочувствующим, нелетающим.

К: Скорая прямо сразу приехала?

В: Минутки три-четыре. Они там дежурили, это же фестиваль. Я по рации сказал, что разбился: «Ребят, чё-то я, походу, ногу сломал». Не помню, что там точно говорил. По-моему, камеру погасил. Ко мне спустились ребята со старта.

Я всем сказал: меня не трогайте, я не знаю, что со мной. Вроде жив-цел, но не шевелите, пусть врачи приедут. Пришли врачи, посмотрели ногу, пощупали. Я ору, больно. Он говорит: «Поворачивай попу». Вкололи какой-то обезбол, нестероидный обычный.

Потом на носилках меня десять мужиков оттуда вынесли, метров 15 до дороги. Погрузили в эту машину с трудом — носилки заело, они чуть меня о каблучок не стукнули. Это же всё ещё на горе.

Дальше увезли, там приехали ребята, с которыми я общался, помогли с переводом, потому что в скорой узбеки не очень понимали по-русски, да и по-английски тоже. Дали мне распечатку рентгена — даже не снимок, а распечатку с компьютера на маленькой бумажке. Поставили лангету на ногу, сказали, что гипс нельзя, потому что в самолёт не пустят. Поэтому мне сделали гипсовую лангету и сверху просто замотали.

Ребята сняли мне какую-то гостиницу в Ургуте на ночь — мне надо было где-то переночевать после скорой. Номер дали, правда, на втором этаже. Но это ближайшее было. Потом какие-то ребята, вроде из Казахстана, привезли мне мою собранную снарягу.

Кстати, я сейчас вспомнил: кто-то мне несколько месяцев назад привёз оттуда мой стропорез, который они нашли. Хороший был стропорез.

К: Смотри, то есть по пилотированию ты всё время понимал, что происходит, понимал, что ты делаешь и почему?

В: Да, естественно, понимал.

К: Про ветер ты немножко прошляпил, а в остальном…

В: Это не потеря управления. У меня ничего не случилось такого, из-за чего я мог бы потерять управление. Просто в тех условиях, в которые я сам себя загнал, я не мог найти выход.

К: То есть если бы не тот забор, скорее всего, ты бы и сел?

В: Если бы я этот забор не обнаружил. И если бы я, может быть, просто не запаниковал и нормально, чуть пораньше дожал подушку. Может быть, если бы я прыгнул на две ноги, а не на одну, тоже бы нормально было.

То есть не было такого, что я прямо с размаху долбанулся. Просто с большой вертикальной скоростью из-за слива в роторе я упал на одну ногу. Если бы все факторы не сложились в цепочку, то, наверное, всё бы норм было. Но я с самого начала загнал себя в ситуацию, в которой нарушается умственная деятельность.

К: Ты говоришь — не дожал подушку. Но если ты был на зажатых клевантах, что там дожимать было?

В: Можно было сорвать, в конце концов, с метра, грубо говоря. У меня подвеска большая, толстая, хорошая. Я, конечно, её не испытывал, но многие испытывали Acro 4 с точки зрения того, чтобы выполнять разные неприятные манёвры. Акробаты делают, например, misty landing — это когда крыло в развороте подлетает к посадке и вместо подушки делает горку, вылетает наверх, на горке срывает одну сторону, крыло проворачивается сзади, и он прыгает на ноги назад. Вот такие всякие штуки. Естественно, в инстаграме всё красиво, а в реальной жизни люди, когда учатся, иногда промахиваются и, в принципе, падают довольно сильно. Там протектор толстый, пенный, подвеска в этом смысле хорошая, безопасная.

Так что если бы не сложилось штучка за штучкой, то, наверное, шансов было бы много.

К: Это очень часто бывает — стечение каких мелких обстоятельств. То есть ты предполагаешь, что если бы чуть-чуть другие реакции, чуть-чуть другое пилотирование, может быть, всё обошлось бы даже с забором?

В: Вполне возможно. Просто это уже слишком неожиданная, высокострессовая ситуация для меня: посадка в неизвестное место в плохих условиях. И я себе уже запланировал цель. А когда буквально за пару секунд до цели ты понимаешь, что ты в неё не можешь прийти, — я за эти две секунды не смог придумать другого плана, кроме как долететь в землю, как летел. Чтобы не врезаться в забор. Потому что забор меня напугал больше, чем встреча с землёй.

К: То есть как успел пересмотреть план, так и получилось. Было бы больше времени — может быть, чуть-чуть иначе.

В: Я внимательнее бы смотрел, может быть, увидел бы этот забор, может, вообще бы не туда целился. Может, полетел бы на дерево намотаться. Не знаю.

Я увидел этот треугольничек, понял примерно, что по моему глайду у меня есть шанс туда дойти — с учётом того, что меня в роторе льёт. И подумал, что на контроле дойду спокойненько и туда сяду, потому что я всегда сажусь горкой. В этом случае у тебя больше энергии и запас на то, чтобы контролировать, сколько ты пролетишь вперёд. Ну и красиво.

К: То есть в целом у тебя хорошая техника посадки?

В: Да, если я сажусь на известное место — вот я на поле летаю в основном, или в Олюденизе. У меня очень много взлётов-посадок, и проблемы сесть в нужное место в известном месте у меня вообще нет.

А вот попытки сесть в незнакомом месте сразу вызывают у меня тревогу. Самая простая история: меня как-то ребята позвали — «пошли с нами просто до Бабочек слетаем и на пляж обратно». Я говорю: «А вдруг мы не дойдём обратно?» — «Да дойдём, там просто на глайде идёшь». Я, короче, очковал просто туда слетать и обратно. Потому что для меня это стресс, какая-то неизвестная посадка.

К: Кстати, интересный момент. Если ты знал, что будут незнакомые посадки, — ты не хотел съездить посмотреть на эти посадки?

В: У меня не было возможности особо куда-то съездить.

К: То есть тебя завезли и сказали: «Вон туда смотри, вон туда, если чё, садишься»?

В: Посадку основную не видно с горы. Я не знал, где эта основная. Где-то там, куда долетишь, там будет видно, там выкошено. Я это понял, только когда вечером долетел, потому что днём я до неё не долетел.

А эту промежуточную я видел, и мне было понятно, что если чё, я до неё дойду. Высоту я, конечно, не оценивал, не думал, что там всего 200 метров — сто метров до этой посадки и сто до следующей. Потому что даже на поле затяжка, если акробатику делать, — я хотя бы на 300 затягиваюсь, а обычно на 400 над полем.

К: А ты вообще что-нибудь где-нибудь крутил с ветром? Прямо с ветром?

В: Думаю, что скорее нет. Только если на поле иногда, там сильно не сдуешься.

К: Тебе, получается, приделали лангету. Операцию делать не стали или не нужна была?

В: В Узбекистане я им сказал, что у меня билет на самолёт на утро. Я улетаю, буду разбираться в Москве. Естественно, писал ребятам в Москву, мне сказали, куда идти. И я написал в страховую — у меня же страховка была.

К: Ну, в больнице тебе дали какие-то документы вообще?

В: Вот я и говорю: проблема в том, что мне ни в больнице, ни на станции скорой помощи не дали документов, только распечатку снимка. Больше ничего у меня не было вообще.

Связывался со страховой, говорю: «У меня ничего нет, мне ничего не дали». Они говорят: «Ну, без документов — извини».

К: Скорая с тебя никаких денег не брала?

В: Местные ничего не брали, это обычная государственная скорая. Мне просто сделали снимок, положили металлическую сетку, закидали гипсом, замотали и сказали: «Всё, езжай, надо делать операцию. У тебя пятка сломана». Я такой: окей, буду делать операцию.

К: То есть ты от страховой просил, чтобы они доставку организовали, а лечение в Москве ты у них не просил?

В: Нет, не просил. Я говорю: «Организуйте мне хотя бы доставку». Я не очень транспортабельный, у меня рюкзак парапланерный. Но они не могут без бумажек. Сказали: «Езжайте обратно в скорую, получайте документы». Я говорю: «Классно, я сейчас вечером поеду на станцию скорой помощи, непонятно на чём, непонятно как искать».

Ну, там просто цены на всё смешные. Сын или зять хозяина гостиницы за смешные деньги — типа тысяча рублей на наши — довёз меня до Самарканда в четыре утра. Я просил его пораньше.

Я связался с аэропортом Самарканда, говорю: «Что мне делать? Я как безногий дед, мне надо, чтобы меня встретили, коляску». Они говорят: «Приезжаешь, кнопку нажмёшь, тебя встретят».

Потом звоню в Аэрофлот: «Здравствуйте, я тут без ноги, можете мне организовать какую-то помощь?» Аэрофлот говорит: «Пошёл нахер». Потому что если вы хотите дополнительные услуги, вы должны за 72 часа это делать. Я говорю: «Так я сегодня ногу сломал, у меня завтра билет». — «Давайте поменяем ваш билет». Я говорю: «А как вы себе это представляете? У меня билет невозвратный». — «Ну давайте мы вам его отменим, а вы купите новый». Я говорю: «Класс, очень удобно».

Я сам дойду до самолёта как-нибудь, на одной ноге могу прыгать. Мне просто рюкзак надо сдать в багаж. Вместо костыля у меня была полипропиленовая труба, которую мне тоже в гостинице дали. Единственный минус, что она гладкая внизу, легко скользит.

В общем, Аэрофлот меня послал, а я позвонил в Шереметьево, сказал, что такая проблема, нужна коляска. Они говорят: «Это не проблема, просто напишите заявку. Она, правда, за сутки делается, но вы не волнуйтесь, мы всё сделаем». Я написал вечером заявку, и меня прямо в самолёте уже встретили ребята из аэропорта, дали коляску. И в Самарканде тоже коляску дали.

К: То есть в самолёт тебя посадили без проблем?

В: Да. Я сразу на регистрации сказал, что мне поставили лангету специально, не гипс, потому что с гипсом в самолёт нельзя. Они такие: «Ну окей, не проблема».

Меня в Аэрофлоте просто спросили: «А как вы тогда полетите?» Говорю: «Ну как? Сам дойду». Внутри стюардесса помогла мне рюкзак ручной клади тащить, а я просто, держась за кресла, дотопал до нужного места.

К: А как ты долетел? Сильно отекла нога?

В: В самолёте я прямо ныл. Она и так была отёкшая, а там сильнее отекла, и мне приходилось перекладываться с одного бока на другой. Слава богу, смог забронировать место у прохода, не надо было никуда пролезать. Нога была слева, поэтому полдороги я летел повернувшись пятой точкой на одну сторону, полдороги на другую. Я как раз сберёг себе пару таблеток обезбола на это дело.

Ну, как бы это всё херня по сравнению с тем, что было после.

К: А что было после?

В: Операция, восстановление — нет слов.

В понедельник я прилетел утром. С утра на работе сказал — я удалённо работаю, — что ногу сломал и завтра еду в больницу смотреть, что как, наверное, больничный возьму. Это ещё май, больничный дорого берётся.

Приезжаю во вторник — в Склифе всё просто как в американском фильме. Посадили на каталку сразу. Приёмник у них просто космический. Травматологическое отделение ничем не выделяющееся, но в целом нормальное, а приёмник — космос. Сразу куча врачей: ЭКГ, эхо, УЗДГ сосудов, все анализы, КТ, МРТ — всё, что могли, за пару часов сделали. И выкатили в травматологию: «Всё, ждите, с вами всё понятно».

К: А это всё бесплатно?

В: Я по ОМС туда попал.

К: А когда операция?

В: Одиннадцатого я поломался, двенадцатого прилетел, тринадцатого прибыл в больницу. В четверг у меня должна была быть операция, но её перенесли, и в итоге оперировали в пятницу, шестнадцатого.

К: То есть ты несколько дней просто там лежал и наблюдал?

В: Да… Это меня тоже выбесило. Там, я так понимаю, очередь была.

Я-то думал, что это вообще всё — сейчас прооперируют, пару недель в гипсе походишь, через месяц швы заживут, и я осенью уже буду летать вовсю. А всё оказалось совсем не так.

К: А что сломано было? Пятка?

В: У меня пятка на несколько кусков разбита и малоберцовая кость в верхней трети.

К: То есть сустав цел?

В: Сустав цел.

Операция — несколько часов они меня собирали, чертыхались, что не получается. Поставили спицы, и три шурупа стоят, три самореза титановых.

К: До сих пор стоят? Не будут вынимать?

В: Нет, не надо. Спицу вынули спустя пару недель, даже чуть больше. А винты остаются. Сказали, что есть какой-то процент людей, которые приходят и говорят: «Мешает». Мне ничего не мешает, у меня всё хорошо. Они прижились, и винты, и кости срослись. С технической стороны проблем нет. (прим. ред.: на прошлой неделе винт загноился, вынули.)

В общем, операцию сделали, меня привозят, я такой: норм, вообще хорошо. Анестезия ещё не отошла полностью, я кайфую: кожу уже чувствую, а ногу нет. Заходят ребята: «Морфин уколоть тебе?» Я говорю: «Да не, мне норм».

Это была ошибка. Потому что потом анестезия отошла, и я понял, что мне вообще не норм. Я мужикам в палате говорю: «Мужики, орать буду, я не могу». Медсестра мне что-то вколола, диклофенаки какие-то. В общем, часа три я орал и лез на стенку, пока наконец дождался наркологической бригады, которая одна на всю больницу и ходит по всем отделениям. Вкололи морфин, и я смог хотя бы немножко поспать.

На следующий день ещё одну дозу сделали, потому что я тоже не вывозил абсолютно.

Дальше мне уже кололи обычные обезболивающие, все подряд, какие у них есть. Они каждые два часа приходят, предлагают уколоть, и у них каждый раз разный состав, чтобы тебе лучше помогало.

К: Разнообразие.

В: Да. Потом меня через три дня выписали. Получилось семь дней больничного.

Выписали, сказали пить нимесил, гепатопротекторы какие-то ещё. А я вообще спать не могу: сплю в глубокой ночи пару часов, потом просыпаюсь, потому что больно, всё постоянно болит без остановки. Реально два-три раза в день я пил нимесил по пакетику и как-то существовал в таком виде.

Врач сказал, что можно делать ногой вверх-вниз, я так и делал, только это и мог. Естественно, она вся опухшая, там куча швов.

Всё заживало, потом у меня начала нагнаиваться кожа вокруг спицы. Я, естественно, делаю себе перевязки два раза в день, потом раз в день, как положено.

К: А сколько ты со спицей ходил?

В: Со спицей, наверное, пару недель. Потом она у меня начала сильно нагнаиваться и очень болеть. Я уже с этим приехал в больницу, говорю: «Уже ничего не помогает, никакие средства. Давай вынимать».

Травматолог сделал снимок, говорит: «В принципе, можно вынуть».

Я говорю: «А как спицу-то вынимать?» — «Ну как, просто вынимать». А я же её берегу, чтоб не задеть. Как это выглядело в реальной жизни: он взял хирургический зажим, взял за эту спицу, упёрся и тянет. Она не выходит. В итоге он двумя руками, упёршись моей ногой куда-то в стол…

К: Что, так можно было?

В: И она выходит. И я такой: о-о! Потом думаю: а вроде и не очень больно. Можно терпеть.

Потом я эту рану смог нормально обрабатывать, она у меня зажила достаточно быстро.

И это всё время ты, соответственно, ходишь на костылях и ногу вообще не нагружаешь. Я себе купил подколенный костыль. Офигенная вещь, потому что с ней ты полноценный человек.

К: Класс. А через сколько стал наступать на ногу?

В: Дальше произошло самое ужасное. Самая главная ошибка, о которой хочется всех предостеречь.

Если вы поломались и что-то у вас там оперировалось — вы первым делом, сразу после того, как вышли из больницы, идёте к реабилитологу. Потому что если вы этого не делаете, то вы просираете всю свою оставшуюся жизнь после этого. Что, собственно, я и сделал.

Полтора месяца я ничего ногой не делал, кроме вот этого вверх-вниз. Потом травматолог сказал, что да, можно начинать нагружать: «Мышцы, естественно, все не работают, отёчность есть, надо нагружать, постепенно». Я говорю: пойду к реабилитологу.

Она мне дала упражнения, резинки, всякие штуки. Я начал всё это делать, начал пытаться нагружать. И нога у меня ушла в отказ. Через полтора месяца, в начале июля. К этому моменту я уже нимесил пил раз в два-три дня на ночь. А тут чуть-чуть понагружал — и всё, у меня начались жуткие боли опять, прямо весь день.

А проблема в том, что я же работаю. Мне работать с башкой надо, а башка не работает. И вот это самое ужасное — у меня вообще сил нет. А мне деньги нужны.

В итоге я к ней съездил очно, она посмотрела, говорит: «Тут физио надо делать». Поделала мне эти электромагнитные штуки. Не могу сказать, что стало сильно лучше. Говорит: надо ходить. Я говорю: «Я не могу к тебе ездить, это нереально — на юг Москвы со своего северо-запада». Она говорит: «Найди себе какую-нибудь поближе».

Дала ещё какие-то упражнения, я по лестнице пытался ходить. Наступать на ногу я мог, но после занятий она болела так, что я не мог до машины дойти.

В итоге после этого я не смог заниматься, и весь август я фактически пролежал, потому что опять были жуткие боли и я ничего не мог сделать.

В итоге батя по своим каналам нашёл: в Сеченовском университете есть клиника реабилитации. Мне посоветовали прийти к конкретному человеку, который там всем этим заведует. Я к нему пришёл в начале сентября.

Он посмотрел, сказал: «Всё, идёшь сейчас на физио к нам». Я говорю: «То есть надо будет ездить?» Он говорит: «Будешь каждый день ездить».

Он меня сразу в оборот взял. Я тогда каждый день с утра ездил туда. Там было физио, массаж. Потом меня вывели на хорошего врача ЛФК.

И буквально за восемь дней каждодневного физио у меня сняли отёчность до такой степени, что я перестал пить обезбол. Я реально полтора месяца жил так, что не могу, — а тут за восемь дней перестал пить обезбол. То есть физиотерапия прямо работала.

К: Ты видел, что тебе делали?

В: Какие-то стимуляции синусоидальными токами: электроды накладывают, ток проходит. Смысл в том, что нужно лимфатическую систему восстанавливать. Как мне сказал доктор в Сеченовке, лимфатическая система восстанавливается примерно от полугода. Если кровеносная система больше похожа на дерево — большие сосуды, потом маленькие-маленькие, — то лимфатическая вся как сетка из тонких сосудов.

К: И она сама не запускается?

В: Она запускается постепенно, и ей нужно помогать. Если убрать отёк, то перестанет давить на нервы и ты сможешь пользоваться ногой. Мне сняли отёк насколько смогли, стало сильно лучше, я смог заниматься.

И дальше постепенно: сначала врач ЛФК мне просто ногу разминала, потом я стал вставать, садиться, потом приседать, потом всякие электромагнитные прибамбасы. Дорожка была самая классная: тебя вставляют в такую надувную бочку, в которую подкачивают воздух, и ты становишься легче, например, на 80 %. И ты можешь восстанавливать стереотип ходьбы, чтобы ноги ходили нормально. Постепенно нагрузку увеличивали.

Плюс была ещё другая дорожка, тоже классная: проектор рисует тебе разные паттерны или игры, и ты должен по ним ходить. Это когда уже ходить мог нормально, потом бегать.

Потом я говорю: «Мне нужен обратный старт». Рассказываю про параплан, все дела: мне надо спиной ходить. А спиной очень тяжело, это же тоже не восстанавливается само. Я говорю: «Мне нужно спиной бегать». Она говорит: «Всё отлично, сейчас на дорожке будем с тобой спиной бегать». Мы бегали спиной, кучу упражнений делали.

Постепенно эту надувную штуку довели до того, что у меня уже не было разгрузки. А потом я просто пошёл бегать на улицу.

К: Круто!

В: Сейчас я бегаю, вчера буквально семёрочку пробежал. Мне больно, естественно, но терпимо.

К: Тебе больно девять месяцев. Конкретно пятку?

В: Пятку вообще не больно. Мне больно весь голеностоп — за счёт того, что мне всё разрушили, когда раскрывали. Тут у меня шрам, здесь шрам, мне это всё выворачивали. Видимо, отёки и повреждение мягких тканей, связок, вот этих гладких тонких внутренних мышц, которые отвечают за баланс. Мне вот сложно баланс держать.

К: Но бегать семь километров после такой травмы — звучит шикарно.

В: Девять месяцев реабилитации, три раза в неделю. Миллион рублей суммарно потрачено примерно на всё это дело. Всё платное: ДМС оплатил часть физио, и то не всё, а ЛФК у них не входит, только если групповое какое-нибудь. Ну какое групповое, бред.

Плюс постоянная езда три раза в неделю в больницу, где есть все эти аппараты и возможности. Массаж, ЛФК, бег — три раза в неделю по несколько часов. Это от работы отвлечение, естественно. Но зато каждый раз я чувствовал прогресс. Это прямо реально, когда с тобой занимаются.

Сейчас я бросил это дело, потому что улучшения стали настолько маленькими, а цена постепенно росла, всё время повышались ставки. Я понял, что надо сделать перерыв, немножко пожить, понять вообще, будет она сама дальше двигаться или нет.

По-хорошему, мне сейчас нужно идти в зал, найти тренера, который понимает в реабилитации, чтобы меня начали грузить потихонечку. Прокачивать мышцы голени, потому что левая голень у меня до сих пор меньше, чем правая. Хотя я ей много занимался. Вот потихонечку восстанавливаюсь. Нога всё равно болит. Ну что я могу сделать? Такова жизнь.

К: Да, такова жизнь.

В: Но зимой я уже летал. На поле, там был метровый снег. Соответственно, на лебёдке плюхнулся пингвинчиком, вывел крыло, полетел, приземлился прямо сюда, в снег. Я такой: ну, безопасно.

К: Я бы спросила, было ли страшно, но тут, я так понимаю, снег всё компенсировал.

В: Было очково. Причём тоже смешно: мы все собираемся, и Лиза такая: «О, давай Витю на мясо». Я говорю: «Погодите, какое мясо? Я не мясной пилот сегодня». Запустили кого-то другого, чтобы трос нормально растянуть — обычно первый просто должен растянуть. Говорю: я не готов этим сейчас заниматься, не настолько хорош пока.

Не могу сказать, что мне стало страшно летать или страшнее. Я достаточно быстро вспомнил всякие срывные режимы. Хелики не очень получаются, конечно.

К: Не было идеи всё бросить?

В: Нет, наоборот, я только и ждал, когда уже можно будет полететь. Вообще ни в коем случае. Идея такая, мне кажется, далека от реальности, потому что там бросить — это типа надо минимум залетать.

К: Слушай, а изменилось ли вообще что-нибудь, кроме того, что нога болит? Твоё отношение к риску, например? Или к посадкам?

В: Не могу сказать, что у меня что-то прямо категорически поменялось. Наверное, мне пока ещё некоторое время чуть более очково летать в целом. Но не могу сказать, что это сильно смущает, что это заставляет меня думать «лететь — не лететь».

В итоге в июне-июле у меня был тандемный курс. То есть я теперь катаю тандемы.

К: Смотри, получается, что ты возвращаешься к полётам, вроде у тебя всё классно. Но в самом начале ты говорил, что сделал какие-то выводы о причинах — что была вот эта суета и разные штуки. И что дальше с этими выводами? Их можно как-то применить в жизнь?

В: Очень просто. Вот эта история, если её разматывать до начала, — это, как я сказал, get-there-itis. Это выражение, которое используют американские самолётные пилоты в рамках обучения, анализа психологических ситуаций. Это когда у тебя есть потребность добраться куда-нибудь — get there.

Когда ты летаешь на маленьких самолётиках, там погодные окна, конечно, не такие узенькие, как у парапланов, но это тоже не авиалайнер, который летит всегда, за исключением полной жопы. Это очень сильно ограниченное по погоде и возможностям авиационное дело. И люди чаще всего попадают в авиационные происшествия потому, что им надо было что-то сделать.

То есть вся эта история не про то, что тебе надо перейти из точки А в точку Б. Она из-за того, что тебе нужен сам факт полёта. И если к факту полёта добавляется ещё необходимость этого полёта по какой-либо причине, она психологически заставляет тебя принимать неправильные, небезопасные решения.

К: Ты раньше про это знал?

В: Знал. В этом весь и ужас. Я про это знал, читал много. Но на себе словил конкретно эту историю. У меня был последний день, мне очень надо было полетать, потому что вчера я нормально не полетал. И мне нужно было обязательно, чтобы у меня получилось.

И вместо того чтобы делать всё безопасно и правильно — если что, слиться и пойти на посадку, — ты принимаешь решения, которые загоняют тебя во всё более узкие условия. Дальше ты делаешь ошибку. Ну и дальше череда случайностей, которые, если бы так не сложились, то всё было бы хорошо. Но они сложились именно так, поэтому я разломался.

К: Смотри, а если ты даже знал про эту штуку, то как ты сам думаешь, можешь ли ты снова в такую же ситуацию попасть?

В: Не исключено. Понятно, что я теперь обращаю на это дополнительное внимание. Я об этом знал, я об этом думал, но я не знал, как именно это проявляется в реальной жизни. А тут ты это на себя словил — и, наверное, буду чуть больше внимания обращать на то, когда такая ситуация возникает.

Если возникает ситуация необходимости полететь, я заставляю себя два раза подумать: а стоит ли мне лететь? Потому что у нас все полёты — они ради полётов, а не ради того, чтобы что-то.

К: Слушай, а официальный разбор какой-то был?

В: Официальный — это что?

К: Ну, у нас вообще-то есть комиссия по безопасности. Может, клубный какой-то.

В: Я же не с клубом был.

К: Ты говорил, что в Узбекистане ребята помогали, была всяческая поддержка. А в Москве потом? В больничке навещали, как-то поддерживали?

В: Я просил особо меня не беспокоить. Я не очень люблю активное присутствие. Связывались, контактировали — писали, звонили, конечно. Я же чатный червь, я в основном с ребятами всё время в этих чатах сижу.

К: То есть ты чувствовал поддержку и тебе её хватало?

В: Конечно. Нормально. А личное присутствие казалось ненужным — я не фанат.

К: Есть ещё вопрос: если вернуться в тот момент, могло ли что-то произойти, чтобы ты принял другое решение?

В: Тут, наверное, если бы не сказали про тандем, может быть, принял бы другое решение. Это просто добавило желания быстрее выпарить. Если бы поток был получше или динамик поровнее — уже принял бы другое решение. То есть сумма мелких обстоятельств.

К: Да, так обычно и бывает.

Как ты оцениваешь своё состояние сейчас? Понятно, что ты уже можешь летать, бегаешь, но при этом нога болит. Насколько она тебя ограничивает?

В: Она ограничивает меня тем, что бесит меня просто. По утрам не даёт нормально ходить. В принципе, может в какой-то день болеть так, что терпеть нет сил..

К: То есть, ты делаешь всё, что надо, просто болит?

В: Да. В худшем случае она болит. Я, в принципе, всё, что мне нужно в жизни, могу сделать физически. Просто некоторые вещи я делаю с ограничениями. Например, я не могу свободно подняться на одном носочке. Мне немножко больно спускаться с лестницы вниз, каждый раз — независимо от того, насколько хорошо я её расходил, насколько хорошо она сегодня себя чувствует. Всё равно мне с лестницы вниз больно.

Но при этом бег, в принципе, нормально, плюс-минус. Прыжки — нет, конечно, скакалочки я не попрыгаю. Но разбежаться с горки или на лебёдке — для меня проблемы нет никакой. Даже с пассажиром.

Вопросы задавала Демьянова Екатерина, Сентябрь 2026.

Больше интервью в разделе Safety->Интервью.